— Подарки так не делают, — ответила она. — Это должен быть сюрприз. Приятный сюрприз. Потом, немного погодя, — а почему эта миссис, как ее, выглядела так, будто ей преподнесли крайне неприятный сюрприз сегодня вечером?
— Селкирк? Линда Селкирк? Как? Почему?
— Ну, знаешь, иногда, когда нервничаешь, ляпнешь что-то такое неуместное, а эта миссис, как ее, выглядела сногсшибательно — синие глаза, черные волосы, так необычно — ну и я стала нахваливать игру ее мужа, сказала, что его хромая походка выглядит забавно, но, на самом деле, это очень грустно. Она сказала, что у него протез, а я ей ответила, что знаю про это, что у него и запасной имеется, ну и…
Ничего особенного я, как будто, и не сказала, но она вдруг так страшно побледнела. Почему? И этот юноша-поэт, я уверена, что у него чахотка, наверное, подражает Китсу, смеялся он как-то странно. Сказал, что лучше уж просыпаться под звуки этого, чем под аромат лука. Что он имел в виду? Он просто хотел казаться современным, как любимый поэт сестры Анастасии? Ну, знаешь, этот, у которого про запах бифштексов в коридорах.
Я тоже страшно побледнел. Я старался дышать как можно спокойнее. Сияющие глаза Ортенс вдруг расширились.
— О господи, святители небесные, но это же невозможно, нет! — вдруг выпалила она.
— Что, Ортенс? Что невозможно?
— Кафе Рояль, Оскар и Бози[138], о Господи боже, и ты туда же?
— Куда это “туда же”, Ортенс?
— Ты знаешь, ты знаешь. Так этот юноша тебя бросил потому, что у тебя тогда денег не было, а теперь их у тебя много, а он сказал, что это он, он сам виноват в том, что ты отвернулся от великой литературы и стал писать всякую чушь для сцены. О Господи боже мой, ну да, все совпадает.
— Ты ведь, — сказал я осторожно, — девушка образованная и современная. Отец с матерью — другое дело, слишком поздно, они не поймут. Ну если бы ты им сказала, что в лагерях военнопленных мужчин на это толкает полная безысходность… Но помимо этого, бывают сравнительно редкие случаи, когда… в общем, мать знает об этом и страшно шокирована. Отец не знает и мать считает, что он не должен знать. А вот о том, чтобы испортить бедную невинную Ортенс, она сказала…
— Ну что ж, — она подоткнула под себя ноги, усевшись поудобнее, — это, конечно, несколько неожиданно, что мой собственный брат оказался таким. Нет, ну дома я, конечно же, буду молчать как рыба, сделаю вид, что ничего не знаю. Я знаю, что такое и в школах случается. Вот, например, брат Джилл Липтон. Такое и с девочками бывает. У нас в школе две девчонки попались, в четвертом классе только, совсем еще незрелые, неопытные, так глупо.
— Ну так ведь и я попался?
Она поглядела на меня очень серьезно.
— Ну, не так как Оскар. Бози ведь все сошло с рук, потому что он был лорд. О Господи, ты должен быть очень осторожен!
Затем, раскрасневшаяся, с горящими от научной любознательности глазами, она спросила:
— А чем же это мужчины друг с другом занимаются?
XVII
С рождества до самой масленицы я вел монашескую жизнь. И вовсе не из предосторожности: никого не касается то, что происходит за запертыми дверями между людьми по взаимному согласию. Но Родни уже получил уведомление, что в новом году его роль в моей пьесе будет передана Фреду Мартинсу. Его пригласили на пробу на роль капитана Шотовера в новой пьесе Шоу “Дом, где разбиваются сердца”[139]; многие считали, что эта роль ему совсем не подходит, но она его захватила и он очень хотел ее сыграть. Вэл предпринял жалкую попытку вернуться ко мне, ибо его теперешний друг оказался скупым тираном, но я жестко и решительно отверг его поползновения. Я вовсе не был одинок: у меня была работа и друзья в театре.
Новая комедия неожиданно для меня самого оказалось в новом жанре. Когда я дал Дж. Дж. Маннерингу почитать черновик первого акта, он тут же сказал мне, обдав неистребимым запахом сигары: “Парень, это же музыкальная комедия”.
— Никогда.
— Да конечно же, она самая. Посмотри — параллельные любовные истории, вот из этого можно сделать хор, вот этот пьяница — типичный персонаж дешевого мюзикла. Да и некоторые диалоги прямо хочется зарифмовать. Ты когда-нибудь песенки писал?
— Ну, в школе писал стихи.
— Ну так песенки для музыкальной комедии, парень, — это и есть школьные стишки. Вообрази себе Друри-Лейн[140], большую сцену, раздухарись, заставь свою вещь дышать, танцевать, петь, работай над этим. Пиши дуэты, тараторки, песенки для хора. Все должно начинаться хором и оканчиваться хором. Два акта. Мизансценой второго акта должна быть какая-нибудь заграничная обитель греха — Монте-Карло или Биарриц. Пиши песенки, ну знаешь, так, чтобы они прямо выпрыгивали из текста, ну как это…
138
Лорд Бози, Альфред Брюс Дуглас (англ.
140
Королевский театр Друри-Лейн (Theatre Royal, Drury Lane) — старейший из непрерывно действующих театров Великобритании. В XVII-начале XIX вв. считался главным драматическим театром британской столицы. В 1963 г. театр отметил своё 300-летие. Первый театр был построен на лондонской улице Друри-лейн по инициативе драматурга Томаса Киллигрю с разрешения короля Карла II и открылся 7 мая 1663 г. Об этом театре сохранились свидетельства Сэмюэла Пипса и других мемуаристов. Друри-лейн стал центром английской драмы периода Реставрации. Деревянный театр вмещал до 700 зрителей; каждый вечер здесь был аншлаг. Через девять лет после открытия королевский театр сгорел. Строительство нового каменного здания театра было поручено королевскому архитектору Кристоферу Рену. Новое здание открылось в 1674 году. Оно вмещало до 2000 зрителей. Репертуар театра зиждился на классицистических пьесах Джона Драйдена и Уильяма Конгрива.