Разговор стал напоминать мне игру в “укуси больным зубом”. Я сказал:
— Сюжет этой музыкальной комедии ужасно глуп. — Дон Карло дружелюбно покачал головой, как бы поощряя не слишком сообразительного, но небезнадежного ученика. — Это — история молодого человека, — начал я, — который никак не может сказать “я тебя люблю”. — В общем, я им все рассказал. Они слушали внимательно, Доменико Кампанати — с улыбкой, дон Карло — с аристотелевой серьезностью. Под конец рассказа Доменико счастливо хохотнул, что было весьма уместной реакцией на подобную чепуху, но дон Карло сказал:
— Тут нет ничего глупого. В вашей игре слов заключена глубокая истина. Ибо любовь — великая сила, и признание в ней не должно быть легким.
Я поклонился ему и сказал:
— Вы окажете мне большую честь, если согласитесь разделить со мной обед. В ресторане при моей гостинице.
Я пригласил их, еще не успев осознать зачем я делаю это. Ну конечно, это Доменико, красивый, симпатичный, художник. Мои железы явно начали принюхиваться. Братья переглянулись, и затем дон Карло первый поблагодарил за оказанную честь. Он добавил, увидев как я приканчиваю свой кофе и коньяк:
— Я полагаю, что обед вы будете есть в обратном порядке. Полынная настойка после супа, а не до. Мы поднялись и дон Карло критически посмотрел на чаевые, оставленные мною на столе. — Слишком много. Двух лир вполне достаточно. Чаевые менее двух лир, пусть и более разумные, не удовлетворят официанта.
— Вы осуждаете щедрость? Возможно, они назовут меня дон Кихотом della mancia.[161]
Ни один из них не нашел мой каламбур смешным. Я часто его использовал в беседах с итальянцами, но никто из них над ним не смеялся. Мы направились сквозь толпу в сторону Ларго Карло-Феличе. Погода стояла теплая, но на доне Карло была тяжелая черная сутана. Ветер трепал рукопись у меня подмышкой, я с опаской оглядывался в поисках смеющихся и указывающих на меня пальцем девушек. Но их не было.
— Вы все время оглядываетесь. Вы неженаты? — заметил дон Карло. Ничто не ускользало от его острых черных глаз. Он посмотрел мне в лицо и я сосретоточил взгляд на его носе — весьма замысловатом, с широкими волосатыми ноздрями, выдающимися твердыми крыльями, несколькими горбинками и искривленным хрящом. Я виновато улыбнулся и покачал головой. Он был толст, а ростом едва достигал моего подбородка; наверное, лет на пять старше меня. Брат его был младше меня и почти одного роста со мной. У него были черные широко расставленные глаза, наверное, семейный признак, но без остроты во взгляде в отличие от брата; мечтатель, такой же как я. Он носил длинные умащенные маслом черные волосы, как большинство музыкантов того времени. Строгий темно-синий костюм был явно пошит у дорогого миланского портного, хотя лацканы слишком большие, прямо как его уши, очень чуткие ко всяким звукам. Я подумал, что он, наверняка, из богатой семьи и что семья субсидирует его занятия музыкой.
— Какого рода музыку вы сочиняете? — спросил я его, пока мы шли к гостинице.
— Одноактную оперу. Ла Скале требуются именно такие вещи. Почему “Сельская честь”[162] всегда должна идти вместе с “Паяцами”?
— Ну да, в Лондоне тоже. Там это называют “Сельпаяцы”.
— Зачем нужно ставить весь “Триптих” Пуччини[163], если они хотят ставить только “Джанни Скикки”?
— У вас уже есть хорошее либретто?
Он втянул голову в плечи, упер локти в бока и расставил пальцы веером.
— Есть, автор — Руджеро Ричарделли. Вам он знаком? Нет. Молодой поэт, боготворящий Д'Аннунцио. Слишком много слов. Мало действия. Слишком много бесцельного стояния на сцене. Понимаете?
— Может быть, — спросил я, — вы позволите мне взглянуть?
— Правда, правда, вы сделаете это? — он готов был кинуться мне в объятия из благодарности. — Вы ведь говорили, что писали для театра, да? Музыкальную комедию, кажется? То есть, оперетту? Ну, так ведь и моя маленькая опера очень современна, с разными американскими штучками. Рэгтайм, джаз. Я уже слышу и ясно вижу смешанный квартет вечеринки с коктейлями, и как музыка становится все более и более ubriaca[164].
— Пьяная, да. Почему бы и нет?
Дон Карло пробурчал “пья-яянааая” растягивая гласные на миланский манер. — Ну, не слишком пьяная, fratello mio[165].
Я возразил, готовясь быть снова поверженным. — Искусство имеет малое отношение к морали. Мы ведь ходим смотреть спектакли и слушать оперу не для того, чтобы они нас учили, что хорошо и что дурно.
— Церковь учит иначе. Но вы — англичанин, и не принадлежите церкви.
162
«Сельская честь» (итал.
163
«Триптих» (итал.