— Моя семья принадлежит к католической церкви. Моя мать — француженка. Она и отца моего обратила в католическую веру.
— Тем не менее, — ответил дон Карло, — я не думаю, что вы принадлежите церкви.
Больше он ничего не сказал. Мы пришли в гостиницу и направились в ресторан, вернее тратторию, дон Карло впереди всех поклонился и повел нас к столу с таким видом, будто он платит за всех. Ресторан был наполовину пуст. За одним столиком сидел старик и терпеливо кормил с ложки супом маленькую девочку. За другим сидела шумная компания молодых людей, пивших вино и закусывающих сыром. Скатерть на столе была чистой, но ветхой, бокалы мутными, вилки гнутыми. Холодное черное вино было подано в двух глиняных кувшинах. Официант посмотрел на меня внимательно, но без злобы. Он явно знал все. Дон Карло налил всем вина:
— Давайте выпьем за окончание войны, — предложил он.
— Вы имеете в виду все войны вообще, — спросил я, — или только ту, что вчера окончилась перемирием?
Он осушил свой бокал и налил еще. — Войны будут всегда. Война, чтобы окончить все войны — это, по вашему излюбленному выражению, глупость. — Вряд ли это было справедливо. Я почти не пользовался этим словом.
— Мой брат, — продолжал он, — быстренько отделался. Не имел возможности увидеть многое.
— Каким образом вам удалось быстренько отделаться? — обратился я к Доменико. Наверное, трахался в окопах с другими солдатами, подумал я про себя, но тут же отогнал столь гнусное подозрение.
— Нервы не выдержали, — ответил Доменико, — прямо накануне Капоретто. — Больше он ничего говорить не стал.
— Я служил капелланом, — сказал дон Карло. — Совершал обряды и над австрийцами, и над итальянцами. Один итальянский анархист стрелял в меня. Вам это может показаться не лишенным юмора. — Он не улыбнулся.
— Стрелял в вас? Ранил?
— Легко, в мякоть. Пустяки. А-ах. — Тут принесли суп в огромной бело-голубой полосатой щербатой супнице.
От него несло капустой, но дон Карло половником нагреб в нем кусочки сельдерея, картофеля, который был очень дорог в Кальяри, брокколи и даже волоконца мяса. Он налил себе суп в тарелку и накрошил туда серого хлеба. Ел он шумно, удовлетворенно отдуваясь, потом уставил на меня ложку, с которой капало и сказал:
— Я на войне узнал не столько про зло ее, сколько про человеческое добро.
Я этого не ожидал. Я посмотрел на Доменико, согласится ли он с братом. Он аккуратно ел суп.
— Но подумайте, — возразил я, — о тысячах, о миллионах убитых и искалеченных. О голоде, о зверстве, о разорванных младенцах, об изнасилованных матерях.
— Вы ведь сказали, что не были на войне? — заметил Доменико.
— Нет, не был. Сердце, я уже говорил.
Дон Карло фыркнул над полной ложкой похлебки. Затем сказал:
— Мой брат служил в артиллерии. Он знает правоту моих слов. Умирает лишь тело. Но человек есть душа живая, которой необходимо испытание страданием и смертью. Он тоже видел человеческое добро. Но потом быстренько отделался.
— Вы тоже, — заметил я, — не были на фронте до конца.
— Меня вызвали в Рим, — дон Карло гневно поглядел на меня, как бы желая подчеркнуть, что это — не моего ума дело, что было правдой. — Были другие дела. Полно было капелланов, ставших живыми мишенями.
— Некоторые люди были добрыми, — осторожно заметил Доменико. — Добрые люди всегда найдутся. На войне оказалось множество людей, разумеется, многие из них были добрыми.
Я заел эту реплику капустным ошметком. Она была вполне разумной.
Дон Карло налил себе еще супу и вина, взял еще хлеба.
— I fini e i mezzi[166], — сказал он. — Война была средством пробуждения добра в человеке. Самоотверженности, храбрости, товарищеской любви.
— Ну что ж, в таком случае давайте немедленно начнем новую войну?
Он добродушно покачал головой, понимая шутку.
— Нет. Пусть теперь дьявол поработает. Бог ведь позволяет ему делать его дело. Но вы, конечно же, не верите в дьявола.
Официант принес рыбу и хотел унести супницу, но дон Карло удержал ее своими толстыми руками; в ней еще оставалось полтарелки. Рыба была разновидностью макрели зажаренной в масле целиком с головой и хвостом и украшенной ломтиками лимона. Дон Карло быстро доел суп, чтобы его не обделили порцией рыбы. Ухватив себе изрядный кусок рыбы, он спокойно продолжал:
— Это все есть в вашей английской библии. В книге Бытия. Падшему Люциферу было позволено заронить семя зла в человеческую душу. Где пребывает зло? Его нет в творении Божьем. Тут великая тайна, но иногда тайна не столь уж таинственна. Ибо война есть дело рук диавольских, но она порождает добро. Вы должны верить в добро человека, мистер, мистер…