— Тууууми, — напомнил ему его брат. — Он такой же, как я. У него нет времени заниматься богословием. Мы это предоставляем тебе, Карло. А мы служим искусству.
Я не мог сдержать улыбки глубокого взаимопонимания. Он улыбнулся мне в ответ. Дон Карло, казалось, был рад полученной возможности поучения язычников. Он прикончил свою порцию рыбы, собрал хлебом масло и попросил еще хлеба, и тут принесли очередное блюдо. Это было смешанное жаркое из козлятины, курятины и, кажется, телятины. Гарниром к нему служил большой вилок отварной цветной капусты в масле, который дон Карло немедленно, будто священнодействуя, разделил на три неравные части. Кроме того, принесли целую буханку нарезанного толстыми ломтями серого хлеба. Дон Карло ел, жуя крепкими зубами. Отец мой ими восхитился бы. Бедный мой отец, не подозревающий о моих грехах в отличие от женской половины. Я ему почти не писал. Сказал только, что уезжаю заграницу и некоторое время вестей от меня не будет. Пора подумать о том, чтобы устроить каникулы на теплом юге моей сестре Ортенс, а может быть и брату Тому, когда его демобилизуют. Домой я возвращаться не хотел, но мог бы принять их у себя, в тепле, денег у меня было достаточно. Идиотская музыкальная комедия имела успех, я знал это. Я собирался провести зиму в Ницце. В Сардинии, как мне сказали, с декабря по март хоть и ясно, но холодно.
Доменико подтвердил: холодновато. Он тут остановился в доме скрипача Гульельми, между Кальяри и Мандас. Гульельми был сейчас в Неаполе с концертом. Я никогда о нем не слышал.
— На рождество я должен быть в Катании, — сказал Доменико.
Там будет концерт в оперном театре. Будут играть мою партиту для струнного оркестра. Я думал окончить свою оперу в доме Пази в пригороде Таормины. У него в доме есть рояль.
Да, нам музыкантам и писателям, все время приходится разъезжать.
— Окончить или начать все сначала? — сказал он, посмотрев на меня сладким взором своих больших черных глаз. — Вы ведь обещали посмотреть либретто.
— Я, конечно, не Да Понте, — ответил я. — Я могу писать только по-английски.
— А почему бы и нет? — у него вдруг загорелись глаза в предвкушении новых перспектив. — Я об этом раньше не думал. Но почему бы и не по-английски?
— Свободные люди, — бросил дон Карло. — Можете говорить “да” или “нет”, ездить куда вздумается. А мне такое непозволительно, не могу по собственной воле говорить ни “да”, ни “нет” и должен ехать в Милан.
— Мальчик? — спросил Доменико.
— С мальчиком все в порядке. Бесы изгнаны.
— Какие бесы? — спросил я.
Вместо ответа дон Карло принялся за щербатый кусок острого сыра, из всех средиземноморских сыров более всего напоминавший английский. Принесли еще кувшин холодного черного вина. Я уж думал начать богословский диспут о грехе чревоугодия, но я знал заранее, какой ответ меня ждет. Есть в меру не значит предаваться чревоугодию; это правильно, даже необходимо. А вот есть сверх меры значит поддаваться искушению диавола, за что приходится расплачиваться очищением и временными муками, но и сие есть к вящей славе господней.
Да, в Милан, да и то ненадолго. Пора подучить французский, ибо далее следует Париж. Католический институт на рю д'Асса.[167] Они его называют “Като”. История церкви, — обратился он ко мне угрожающе уставив на меня свой толстый нос. — Буду преподавать ее.
XXI
Либретто, насколько позволяло судить мое скудное знание итальянского, было хоть и многословным, но вполне приличным. У либреттистов имеется очень мало сюжетов, как, впрочем, и у романистов, и либретто Ричарделли основывалось на сюжете, получившем наилучшее выражение в “Ромео и Джульетте”. Название было явным признаком подражания Пиранделло: “I Poveri Ricchi” — “Бедные богачи”. Семья Корво — богачи, а семья Гуфо — бедняки. Джанни Гуфо любит Розальбу Корво. Семейство Корво их браку противится. Старик Корво теряет все свое богатство, а старику Гуфо вдруг достается огромное наследство после смерти давно забытого американского дяди. Теперь уже старик Гуфо не хочет женитьбы сына. Тем не менее старик Корво напивается вместе со старым Гуфо и они становятся друзьями. Корво предлагает Гуфо вложить его внезапно обретенное богатство в выгодное дело и предлагает свою помощь. Гуфо соглашается. В результате денежки плакали, и теперь обе семьи — бедняки. Юноша и девушка женятся, родители их не очень охотно благословляют. Но Джанни и Розальба настолько привыкли к тайным свиданиям, что теперь, когда они могут целоваться, не таясь, они теряют интерес друг к другу. Тогда обе семьи начинают изображать ужасную вражду друг к другу, хотя никакой вражды не чувствуют (это явно украдено у Ростана), и это помогает молодым людям вновь полюбить друг друга. Тут приходит телеграмма о том, что состояния обеих семей восстановлены. Объятия, колокола, здравицы, занавес. Вся история должна уложиться в семьдесят минут, терраса дома Корво должна выходить на рыночную площадь, где будет петь хор торговцев. Стихи и речитативы Ричарделли были слишком многословны и переполнены поэтическими красивостями: красивости должны остаться для музыки. Доменико требовалось большее разнообразие форм — трио, квартеты, квинтеты, а также дуэты — и ему требовалась лаконичность стихов, чего трудно было ожидать от поклонника Д'Аннунцио[168]. Ему, на самом деле, нужен был да Понте, которым я не был.
167
Парижский католический институт (фр.
168
Габриэле д’Аннунцио (итал.