— Все, — сказал Доменико, — уходим. Потом, лысому и усатому управляющему, прибежавшему на шум, — Ce monsieur americain va payer[203].
Мы вышли, глаза Ортенс сияли от удовольствия, на Доменико она смотрела с восхищением. Это было куда лучше мрачной холодной Англии, хотя она здесь еще не провела и полдня. Она хотела пойти танцевать в другое место, но там могли тоже оказаться грубые американцы, с которыми Доменико снова пришлось бы драться, но я сказал — нет, домой. Но затем, прямо возле бара под названием “Палац” (не знаю, был ли это искаженный английский или это означало “Палец” по сербско-хорватски) и мне представился шанс дать отпор грубиянам. Молодого светловолосого человека тошнило, а двое монакских полицейских грубо требовали от него прекратить блевать в общественном месте, в противном случае грозя забрать его, блюющего, в каталажку. Молодой человек явно английского типа умолял их: “Ну, простите, черт побери, я же не могу, это не в силах человеческих — перестать, наверное, съел чего-нибудь, рыбу, наверное, о господи, опять”, — его снова вырвало. Пока он блевал, один из полицейских ткнул его в плечо, другой засмеялся. Я оказался тут как тут и на своем прекрасном материнском французском стал их стыдить. Да как вы смеете, да знаете ли вы кто это, это же личный друг Его Тишайшего Высочества, и так далее.
— Где вы живете? — спросил я у молодого человека.
— В деревне в Беркшире, вы ее, наверное, не знаете. А тут я остановился в гостинице на горе, как же она называется — “Иммораль”? нет, “Бальмораль”, это так, шутка, с моралью тут все в порядке, о боже мой, опять. — Я подержал ему голову. Полицейские жестами показали мне, что теперь ответственность на мне, заберите его куда хотите, поглядите, весь тротуар заблевал прямо тут, в местах развлечения богатой публики, омерзительно (они сделали жест, как бы приподняв длинные юбки), испоганил всю площадь, затем отсалютовали мне и ушли.
— Страшно виноват перед вами, — промолвил молодой человек, — меня зовут Карри. Он протянул мне руку, но тут его снова начало тошнить, возможно от звука собственного имени.
— Послушай, — сказала Ортенс, — пока ты тут играешь в доброго самаритянина, позволь нам с Доменико пойти куда-нибудь потанцевать, и потом где-нибудь встретимся.
— Встретимся в баре “Отель де Пари”, — сказал я. Только не домой, не дай бог, если эта парочка пойдет домой без меня. Они удалились, держась под руки. Красивая пара, почти одного роста.
— Ну как, получше? — обратился я к молодому Карри. — Готовы к восхождению на гору? Дышите глубже, вот так, глубоко.
— Вы удивительно порядочный человек. Это какая-то мерзкая рыба, которую я съел, loup называется или как-то так, волк по-ихнему, воистину волк, о господи, опять. — Больше рвать уже было нечем. Он выпрямился, глубоко вдыхая морской воздух.
— Кажется, полегчало. Но все равно преследует запах этой дряни, этой loup, так и висит в воздухе, чертов оборотень, как по-французски оборотень?
— Loup garou. Посмотрите, эти полицейские все еще следят за нами. Вы можете идти более или менее прямо? Я взял его под левый локоть и затрепетал. Это ведь была первая мужская плоть, к которой я прикоснулся с тех пор, как, о Боже мой…
— Не стоит все сваливать на loup, — заметил я. — Вы явно приняли кое-что еще сегодня вечером.
— Луууу гарууууу. Я бы сказал, хорошо звучит. Мне нравится. Ну вот, здесь направо, быстро, как его…
Мы повернули.
— Меня зовут, — начал он, — нет лучше не буду говорить, такое несчастное имя, не выношу это индийское дерьмо.
— Оно мне уже знакомо. Имеет отношение к коже.
— А, уже знаете, верно? Интересно. А я вашего не знаю. — Он выглядел слабым, но приятным: очень светлый блондин, худой, гибкий, в элегантном сером костюме, который он даже и не заблевал совсем, аккуратно блевал, не как какой-нибудь пьяница в Глазго под Новый год. — Мне необходимо узнать ваше имя.