Я назвался.
— А-а, мне нравится. Рифмуется с думой, угрюмой. Имеет отношение к могиле, наверное? К могиле, к земле. О господи, опять.
Он снова стал давится в спазме.
— Дышите глубже. Ну вот, пришли.
Маленький вестибюль гостиницы был пуст. Он плюхнулся, обессиленный, мягкий, как тряпичная кукла, на мягкий диванчик. Я сел рядом и спросил:
— Вы здесь один?
— Сирота, — ответил он. — Из родственников остались только тетки и дальняя родня, которым до меня нет дела. Только что исполнился двадцать один год, так что все законно. — Он пьяным жестом показал кому-то нос.
— Я сам — наполовину сирота, — сказал я. — Только недавно похоронил мать. Грипп, знаете ли.
— Моя, — хвастливо заявил он, — погибла во второй месяц войны. Пошла с добровольческим отрядом медсестер, начальницей. Возле Мобержа госпиталь разбомбили. Старику моему повезло несколько больше. Ему чертовски везло вплоть до Амьена, менее года тому назад. Сэр Джеймс. Что делает вашего покорного слугу искренне вашим сэром Ричардом.
Он попытался надуться и придать себе важности, но тут же снова обмяк.
— А, баронет.
— Сэр Дик, Барт. Еще не привык к этому. Во рту черт знает что. Как в загаженной попугаевой клетке. Надо бы хоть минеральной воды выпить, что ли. “Перрье” или “Эвиан”, или что у них там есть.
— Eau minerale[204], — обратился он к одинокому клерку, который что-то писал за конторкой. — Есть у вас хоть какая-нибудь?
Клерк пожал плечами, потом указал на стенные часы в вестибюле, указал рукой на закрытый бар, запер полки и вернулся к своей писанине.
— Ну ладно, наверху, кажется, осталось немного, — сказал сэр Ричард Карри, баронет, — в моей унылой комнате.
Вид пишущего клерка и моя фамилия вызвали у него какие-то ассоциации и он спросил:
— Вы сказали, ваша фамилия Туми. Вы тот Туми, который пишет разные вещицы? Тот самый Туми?
— Да, пишу кое-что. Кеннет М. Туми, драматург, романист, такая вот чепуха.
— Вот как, тот самый Туми, а вовсе не какой-то случайный добрый самаритянин и все такое, как же, я непременно запомню, вы были очень добры.
— Вы надолго сюда приехали?
— Думал поехать в Барселону. Постойте, я ведь читал одну из ваших вещиц, про пышные волосы и тяжелые груди, и губы, слившиеся в… буууэ, опять чувствую вкус этого проклятого луу гаруу.
— У меня эта книга вызывает такую же реакцию, — ответил я. — Но это то, чего хочет публика. Закон не позволяет некоторым из нас быть честными, если вы понимаете, что я имею в виду.
Он все прекрасно понял. Ярко-зеленые слегка налившиеся кровью глаза посмотрели на меня оценивающе из-под упавшей на лицо светлой пряди.
— Давайте не будем называть это по имени, вы понимаете, о чем я.
О-о, он все понимал.
— А вы здесь живете, не так ли? — спросил он. — В вилле с видом на море, с личным шофером и аперитивами на террасе?
— Ничего похожего. Совсем ничего похожего, по крайней мере, пока. Знаете что, идите-ка вы спать, отдохните как следует, а завтра, если будет желание, встретимся и поболтаем. Можем пообедать вместе, если хотите. У вас тут прилично кормят?
— Мрачновато у них, обеденный зал внизу. Но зато тихо. Давайте встретимся где-то около часа дня, а там решим. Только никакого луу гаруу. Как вас называть, кроме мистер Туми?
— О, просто Кен. Все зовут меня Кен.
— И когда новая планета вплыла в его… верно, Кен? Да, Кен. У меня наверху есть бутылочка, нет, не самая удачная мысль, сам вижу. Бедфордшир, сэр, как говаривал мой старик. Домашний очаг в Беркшире, огромный дом, черт побери, просторный, мрачный, похожий на мавзолей. Ну, до завтра.
Он поднялся. Мы пожали друг другу руки, рука его была вялой, бескостной. Тут я вспомнил про то, что Ортенс и Доменико ждут меня в баре “Отель де Пари”, он, наверняка, ее спаивает с целью соблазнить. Поэтому я не стал провожать Дика до лифта.
Ортенс пила мятный ликер и очень смеялась. Доменико рассказывал ей какую-то забавную историю. Насколько мне было известно, он таких историй не знал. Когда я приблизился, они сидели вместе на красной бархатной банкетке и улыбнулись мне с выражением, которое в те времена я бы назвал ласковой насмешкой. Или, если угодно, с выражением заговорщической насмешки двух гетеросексуалов, двух молодых людей, которых влечет друг к другу — нет, постой, каких молодых людей, это неясно и опасно: Ортенс еще ребенок, а Доменико — неженатый мужчина, значит — явный ухажер, к тому же, латинского происхождения, к тому же, совсем не разделяющий мои предпочтения, обоим известно про мои отклонения, что придает им смелости, еще бы, навязался на их головы этот ходячий анекдот; ничто так не способствует интимному сближению, как такое знание. И конечно, я понимал, что делаю, и что мое положение безнадежно: сам назначаю свидание в гостиничном номере, таким образом оставляя Ортенс наедине с вероятностью, нет, даже с явной возможностью, нет, тут и сомнений быть не может, что Доменико от нее не отстанет.