— Что ты имеешь в виду?
— Ну как же, подсобил ему в его рвотной муке, поддержал страдающую голову.
— Видишь ли, я его узнал. Он должен был играть в одной из моих пьес, но потом что-то не сложилось. Я также знал его отца, — добавил я, — сэра Джеймса Карри. Погиб. Он теперь круглый сирота, бедный мальчик.
— Можешь мне не рассказывать все это, — ответила она. — Я и так ясно вижу как ты трепещешь в предвкушении объятий его гибкого тела. Пожалуйста, делай что хочешь. Только, пожалуйста, перестань изображать высоконравственного старшего брата, вот и все. Бррр. Так чем же мужчины занимаются друг с другом? — снова спросила она.
— Примерно тем же, чем мужчины занимаются с женщинами. С поправкой на анатомию, так сказать.
— Это ведь дурно, не так ли? Это то, что сестра Магда назвала бы грехом против природы. Это должно быть дурно, противоестественно.
Мы прогуливались по рю Гримальди, залитой мартовским солнцем.
— Некоторым из нас, — заметил я, — естественные вещи кажутся противоестественными.
— Это ведь неправильно, не так ли? Это болезнь, верно ведь?
— Значит, Микеланджело был болен, так что ли? — я ведь ей это уже говорил. Или нет, конечно, я матери это говорил. Да и, разумеется, было нечто болезненное в экстравагантной мускулатуре Давида и в фигурах “Страшного суда” Сикстинской капеллы.
Так уж некоторые из нас устроены, — это я, несомненно, говорил ей раньше, — такими уж мы созданы.
— Не верю я этому, никто не создан таким. Бог бы такого не позволил.
— А, снова вспомнила о Боге. Мы уже его не ненавидим, не так ли?
— Тебе нужно обратиться к психо… как его, — заметила она.
— А я полагал, что Церковь не одобряет этой любительской душевной хирургии.
— Ну, ты же Церкви не принадлежишь. Только биологически чистые могут ей принадлежать. Ладно, забудь.
Мы подошли к подъезду многоквартирного дома напротив Марсельского Кредитного общества. Дверной молоток парадной двери был выполнен в форме усмехающейся головы монаха в капюшоне, наверное с намеком на название княжества. Я отдал ей ключи.
— Я вернусь в три или в четыре, — сказал я. — В ящике со льдом есть ветчина, салат, еще кое-что.
Она поглядела на меня зловредно, затем грустно улыбнулась и, потрепав меня по левой щеке, произнесла:
— Бедный старый Кенни-пенни.
То, что произошло после обеда в единственной спальне номера гостиницы “Иммораль” или “Амораль”, как ее называл барт сэр Дик, не нуждается в описании. Достаточно лишь сказать, что изголодавшиеся железы и эмоции были удовлетворены. Но слово “любовь” несмотря на предостережение данное в похабном лимерике мерзавцем Норманом Дугласом (с которым Дик однажды встречался и был под пьяную руку им облапан, за что получил прозвище Абнорман Нетрах) грозило значить куда большее, чем страсть и удовлетворение. Слова “я люблю тебя, мой любимый и любящий мальчик” означают лишь желание обладания на скотском уровне (кто этот мужчина, с которым ты обедаешь сегодня? Кому это ты улыбнулся на Бульваре мельниц? Кто эти люди, пригласившие тебя на яхту? Да-да, я знаю, я обедаю с сестрой у “Эза” или в Антибе, или в Канне, но это мой долг, а не удовольствие. Мне необходимо знать, где будешь ты, и так далее). Тем не менее, Дик был забавен, капризен, но удобен, хотя и слишком часто подшучивал над собственным именем. Зайдя к нему в гостиницу на третий день нашей связи, я обнаружил лишь написанную гневным почерком записку: “Ушел к Петтиманам. Х… в соус пикане сегодня в меню не будет.” На четвертый день он надул губы и изрек: “Я ждал какого-нибудь маленького подарка, какой-нибудь красивой безделушки от Картье, знаешь ли”. И хотя я знал, что теперь должен ему что-то подарить, денег на частную публикацию своих стихов в отличие от этой шлюшки Вэла он не просил. Денег у него самого было вдоволь и стихов он не писал. Он вообще ничего не делал. Говорил, что ранней осенью закончит свои странствия по Европе и вернется в свой мавзолееподобный дом в Беркшире, заведет там теплицы, чтобы всерьез заняться изучением вопроса о разведении орхидей, знаешь, милый мой, таких чудесных штучек в форме яичек.
Ортенс, как я и предполагал, завела свои порядки. В Монако не было подходящих мест для приема солнечных ванн, хотя княжество и принадлежало Обществу морских курортов, поэтому она стала ездить поездом в другие курортные места побережья, в Болье или Ментон, где имелись и песчаные пляжи, и скалы, питаясь по дороге сэндвичами с белым вином, по вечерам возвращалась в княжество и играла в теннис с симпатичными безобидными англичанами, которые думали, что я играю, ха-ха, в крикет и у которых был семнадцатилетний сын, прыщавый книжный юноша; по вечерам мы ужинали вдвоем, иногда ходили в кино на фильмы с Лоном Чейни[207], этим и ограничивалась моя опека.
207
Лон Чейни (англ.