В основном отделался ушибами, один зуб шатается, но вот сердце пошаливает, что очень не понравилось ни пальпирующему доктору Дюрану, ни выслушивающему доктору Кастелли. Был найден без сознания возле лужи блевотины частично раздетым, замерзшим, под дождем. Полицейский патруль, услышав крик боли, исходивший от другого человека, случайно заметил пострадавшего в луче поискового фонаря. Налицо состояние алкогольного опьянения, неизвестно насколько сильного, да это и не важно. Полиция продолжит расследование. В этом нет необходимости, сказал я, вы их все равно не найдете, а я уже получил хороший урок. Ах так, месье признает, что получил горький урок? Месье следует заниматься писательством, а не попойками в мерзких грязных притонах старого порта. Записная книжка захлопнулась, последний раздраженный жест в попытке растянуть пальцем тугой целлулоидный воротничок, прямо как удавка, символ сурового долга. Сестре месье будет сообщено немедленно. Вернусь, дай Бог, в ближайший понедельник.
Сердце нехотя вошло в нормальный ритм в пятницу, к вечеру. Побитый и несчастный, я стремился вырваться отсюда. В палате лежали, в основном, старики, которые относились ко мне как к официальному представителю Британии, поведшей себя в недавней войне, по их мнению, предательски к Франции. Il n'y a qu'un ennemi[213], возбужденно кивая седой головой, говорил один из стариков. Вы имеете в виду, спросил я, что мы предательски не позволили вам содрать с нас втридорога за фураж для лошадей и за использование ваших загаженных вагонов для перевозки войск, изгнавших гуннов с вашей, а не с нашей земли? Германцы, по крайней мере, европейцы, сказал другой старый дурак. Ходить я мог и готов был уйти самовольно. Я узнал, что у доктора Дюрана имеется счет в Национальном Парижском банке, этим же банком пользовался и я. Не могли бы вы продать мне пустой чек? А вы тоже клиент НПБ, месье? Он готов был продать мне даже два пустых чека, один — для оплаты больничного счета; плату за чеки можете прибавить к счету. Мне было позволено передать через санитара, коротышку с волосами эскимоса, письмо на имя управляющего отделением Национального Парижского банка на площади Массена с просьбой позвонить в отделение банка в Монте-Карло и затем, убедившись, что деньги на счету имеются, вручить подателю сего наличную сумму в запечатанном конверте. Посланец принес мне наличность, я дал ему щедрые чаевые. Затем я попросил его купить мне самый дешевый дождевик в ближайшем магазине мужской одежды. Да, я знаю, что дождя нет, но посмотрите какие грязные лохмотья на мне остались, надо же их прикрыть чем-нибудь от любопытных глаз.
В субботу 29 марта 1919 года был день полного солнечного затмения, предсказанного Эйнштейном. Я и сейчас помню внезапно наступивший сумрак, которому я совсем не удивился, как будто солнцу просто ничего другого не оставалось, как затмиться от чувства вины и стыда за меня. Чувства вины и стыда настолько охватили меня, что я ни о чем другом и думать не мог. Дик? Сэр Ричард Карри, барт? Да есть ли, да был ли он вообще? Как же называлось это жуткое бистро? Помню удары кулаками, царапанье ногтями, плевки, матерщину, но боли не помню. Я никого не винил, кроме самого себя. Есть ли в этом хоть какая-то логика и справедливость, коль скоро я таков, каков я есть? Но кто сделал меня таким, ведь тот немец, бывавший у “Эза”, провозгласил, что Бога больше нет. Я что, сам себя таким сделал? Когда и как? И есть ли хоть какой-то способ, помимо оскопления, решить эту проблему? Бровь рассечена, левый глаз заплыл черным синяком, губы опухли; спрятав руки в карманы дешевого плаща, я доковылял от поезда до рю Гримальди, преследуемый любопытными взглядами. Ключи были при мне, я прицепил их к брючному поясу, больше при мне почти ничего не было. Я отпер парадное и задыхаясь, едва не падая, взобрался на последний этаж. Я тихо отпер дверь квартиры и тут же понял, что Доменико вернулся: его плащ, куда более дорогой, чем мой, висел на вешалке. Я сразу понял, как вы уже догадались, что происходит.