Физическая нагрузка благоприятно отображается на напряженном теле. В мышцах чувствуется усталость, боль и тусклый намек на успокоение. Этой ночью я послал фанатку, не согнав стресс, а лишь усугубив ситуацию. Она сделала минет и дальше не поперло… какого-то хрена: меня от нее тошнило. От всего тошнило.
В ушах орет Кори Тейлор и излюбленный Slipknot.
— Я нажимаю пальцами на глаза — это единственное, что способно остановить боль, которая соткана из всего, с чем мне приходится сталкиваться.[20]
Выдох. Косточки на пальцах побелели от напряжения, опускаю штангу с несколькими «блинами». Втягиваю воздух через сжатые зубы и снова поднимаю накалившийся металл.
— Боже, это никогда не закончится… Боль не останавливается, становясь только сильнее… Я кричал, пока мои вены не лопнули. Я ждал, а мое время истекало.
Выдох.
— Помоги мне вернуться к жизни или прикончи меня. Оставь мне осколки былого — и можешь идти на все четыре стороны. Ты говоришь, что реальность лучше, чем мечта, но я на собственной шкуре убедился, что в реальности всё не то, чем кажется… Это всё… Безумие! Это всё… Безумие! Это всё… Безумие! Это всё… Безумие!
Выдыхаю весь воздух, убираю штангу, вытаскиваю наушники и опускаю голову с взмокшими прядями, липнущих ко лбу. Достаточно.
После душа открываю нижний ящик стола, где лежат старые табулатуры[21], которые я порывался сжечь несколько раз, но так и не решился. Провожу пальцами по мятой бумаге — все-таки это написанная мной музыка. Как давно это было… Когда в последний раз я слышал ее?
Быстро записываю ноты и партии, чтобы не упустить этот особенный ни на что не похожий момент, напевая себе тихо под нос. Даже не замечаю, как губы расплываются в довольной улыбке от странного ощущения… эйфории? Беру стоящий неподалеку Гибсон и провожу любовно по гладкой поверхности. Акустическая или электро — только эта марка гитаростроения. Изготовленная полностью из красной ели и махогани, довольно старая, но ее кристально чистый звук, глубина басов делают свое дело — она идеальна. Парни не разделяют моей страсти к гитарам. Для меня же это больше, чем инструмент, больше, чем неодушевленный предмет. Мы друг друга слышим: она — мой внутренний голос, а я — прекрасную музыку.
— Чем занимаешься?
Пальцы соскальзывают со струн, а глаза находят девушку, опирающуюся о дверную коробку. Она с любопытством смотрит на разбросанные листки и делает несколько неуверенных шагов, будто спрашивая, можно войти или нет. Убираю в сторону Гибсон и оглядываю беспорядок, который устроил.
— Ты пишешь… музыку? — удивленно протягивает Джи, бегая глазами по исписанным табулатурам. — Прости, если помешала, — быстро добавляет она.
— Да… типа того, пишу, — прочищаю горло и хватаю банку с пивом, делая несколько жадных глотков. — Все нормально, ты не помешала.
— Серьезно? Это ведь круто. Почему тогда группа играет только каверы, если ты композитор?
Девушка устраивается рядом и берет листки, но через минуту откладывает и смущенно улыбается:
— Как ты в этом разбираешься? Конечно, я знаю, что такое скрипичный ключ и ноты, но…
— Композитор? Ты преувеличила, — хмыкаю и пробегаю глазами по ее оголенным ногам и открытой полоске кожи между шортами и майкой. Знакомое напряжение распространяется по телу, словно я не тренировался два часа назад. Черт, это уже бесит.
— Мэтью Купер, менеджер «RCA Records», посоветовал начать со своего репертуара, — поясняю, раскачивая в пальцах жестяную полупустую банку вперед-назад. — Раньше мы играли только каверы, но теперь, чтобы двигаться дальше, нужно больше — своя музыка. Понимаешь?
Джи кивает.
— Конечно.
— Мы не сдвинемся с мертвой точки, если будем только кавер-группой, — отвожу глаза и касаюсь пальцами Гибсона. — Этого мало, нам не нужен ярлык.
21