Реб Мойше-Мордехай уже в который раз слышал это от жены. Обычно при таких ее речах у него от злости начинали подрагивать усы, крылья ноздрей, руки. Сегодня она добавила, что он еще должен попросить у грайпевского раввина прощения. Реб Мойше-Мордехай рассмеялся: ему еще и прощения просить у человека, которые силой ворвался в его город и разжег конфликт? Сора-Ривка продолжала кончиками пальцев держать карточку дочери и поражалась: ее Блимеле совсем не выглядит болезненной. У нее блестящие волосы, маленький ротик — улыбается, шейка высокая… Раввинша подняла свое бледное костлявое лицо, и ее черные глаза загорелись враждебностью к мужу, который способен думать еще о чем-то, помимо их умершего ребенка. После этого она снова принялась смотреть на фотографию. Она смотрела, и ее зрачки стекленели, она говорила монотонным голосом, похожим на удары редких тяжелых капель, падающих из закрытого крана. Ее прадед, праведник реб Александер-Зискинд, в своем завещании писал, чтобы его дети и дети его детей не занимали руководящих общественных должностей, потому что это приводит к гордыне, а также к конфликтам из-за почестей. А если его наследники не послушаются его, — писал прадед в завещании, — он не будет за них заступником на том свете, а, напротив, жестоко отомстит им. И он действительно отомстил своей правнучке.
Сложив руки за спиной, реб Мойше-Мордехай посмотрел на жену из-под вопросительно поднятых бровей и нетерпеливо ответил, что должен вести себя в соответствии с указаниями своих собственных предков. Ее прадед просил, чтобы после смерти над его телом надругались и покарали его всеми четырьмя казнями, к которым приговаривал Синедрион. Но предки семьи Айзенштат считали, что мудрец Торы не должен позволять себя унижать ни при жизни, ни после смерти. Он научит гродненских обывателей относиться к нему с почтением! Ведь Сора-Ривка знает, сколько раз он получал письма от иерусалимской общины «Эйдо га-харейдис»[274], приглашающей его стать главой ее раввинского суда. Он каждый раз отказывался. Теперь же он сам напишет общине в Иерусалим, что принимает ее предложение.
— Но туда тебе придется поехать одному, Мойше-Мордехай. — На лице Соры-Ривки появилась смертельно усталая улыбка человека, знающего, что, сколько он ни будет плакать, никогда не выплачет своей печали и ему придется жить дальше. — Я не уеду от могилы Блимеле. Все святые гробницы Иерусалима не смогут мне заменить этого земляного холмика в Гродно.
Раввин снова взглянул на жену и, резко повернувшись, вышел из спальни в комнату заседаний раввинского суда. Кое-кто из собравшихся там людей разговаривал между собой. Другие из-за поста Эстер ощущали сухость во рту, у них сводило желудки от голода, и они молчали. Зато молодые приближенные гродненского раввина просто кипели: почему раввин так трясется над своей женой? Да, она дочь мудреца Торы, достойная и ученая женщина, мать, потерявшая свою единственную дочь, но, когда речь идет о чести Торы, не спрашивают мнения жены. Увидав входящего раввина, все встали. Реб Мойше-Мордехай обеими руками оперся о стол.
— Господа, место гродненского городского раввина я получил от своего покойного тестя. Я не буду расходиться с его дочерью из-за этого места. И еще кое-что: если местные евреи хотят еще одного городского раввина, я отнюдь не собираюсь возражать. А если вы, с вашей стороны, будете вести эту войну, я вообще откажусь от места гродненского раввина. Мне важнее согласие в семье. Идите, господа, чтобы евреям не пришлось вас ждать с чтением свитка[275] в ваших синагогах.
Его лицо морщилось от горя и напряжения. Все поняли, что это его окончательное решение. Даяны не забыли, что, помимо нынешнего единственного случая с грайпевским раввином, глава раввинского суда никогда не навязывал им своего мнения. Его приближенные-фанатики тоже помнили, что раввин по своей природе человек деликатный, считающийся с заботами и нуждами каждого. Никто не хотел причинять ему еще большие страдания возражениями, поэтому все молча поднялись и ушли. Однако на улице все заговорили между собой о том, что реб Мойше-Мордехай не проявит по отношению к своей жене той твердости, которую праведник Мордехай проявил по отношению к царице Эстер, когда та передала ему, что ничего не может сделать в связи угрозой, нависшей над евреями. Мордехай предостерег ее тогда: «Не думай, что ты одна спасешься в доме царском из всех Иудеев!»[276] Но сколько бы претензий к реб Мойше-Мордехаю ни было у его даянов и приближенных, они в тот же вечер рассказали в своих синагогах, что городской раввин уступает грайпевцу ради мира. Однако Гродно должен спрятать в землю голову от стыда, что променял своего знаменитого во всем мире гаона на какого-то там проповедника. Тут и там находился какой-нибудь еврей, который спрашивал:
274
В соответствии с современным израильским произношением «Эда га-харедит», т. е. «Община боящихся (Бога)» — одно из течений в ультраортодоксальной еврейской общине Эрец-Исраэль. Отличается радикальным неприятием сионизма и полным отрицанием светской еврейской культуры.
275
Имеется в виду книга (свиток) Эстер, публичное чтение которой в синагогах является одной из заповедей праздника Пурим.
276
Эстер, 4:13. В данном случае подразумеваются также дальнейшие слова Мордехая: «Если ты промолчишь в это время, то свобода и избавление придет для Иудеев из другого места, а ты и дом отца твоего погибнете. И кто знает, не для такого ли времени ты и достигла достоинства царского?» (Эстер, 4:14).