Потом реб Хизкия сидел в синагоге за своим стендером и молча раскачивался над священной книгой. Он сутулился еще больше обычного и тяжело сопел, издавая сдержанные стоны. Аскет реб Йоэл видел страдания слесаря, но они его не волновали. Он возбужденно крутился по синагоге, открывал и закрывал книги, останавливался около бимы и тер лоб, как будто не веря, что виденное им действительно произошло наяву. Соседи, собиравшиеся на предвечернюю молитву, избегали проходить мимо уголка реб Хизкии. У них не хватало смелости его поучать, но в то же время они не хотели быть с ним дружелюбными. Когда евреи уже готовились начать молитву, аскет не выдержал и подошел к слесарю.
— Послушайте, реб Хизкия! Если Рут можно было пойти к Боазу на гумно посреди ночи, то вашей дочери позволительно разговаривать с еврейским молодым человеком посреди бела дня на Еврейской улице. Ваша набожность воистину граничит с преступлением! И помните, что я вам говорил: когда детям не разрешают то, что не запрещено, они начинают делать и запрещенное. Помните это! — указал реб Йоэл пальцем на бледное, омертвелое лицо реб Хизкии.
И, чтобы не сказать что-нибудь еще похуже, сразу же пошел в свой угол и принялся бормотать:
— Блаженны сидящие в доме твоем…[98]
Реб Шефтл Миклишанский, хозяин большого скобяного магазина, где кассиршей работала слесарева Итка, был известен своим богобоязненным поведением и скромностью. Когда он входил в синагогу, то уже издалека кланялся в сторону орн-койдеша. Выходя, он целовал завесь на орн-койдеше и отступал, пятясь задом, как перед императором. Его место в синагоге находилось сразу же позади места кантора. Однако, если в синагогу приходил гость-раввин или просто уважаемый еврей, реб Шефтл освобождал свое место у восточной стены и уступал его почетному гостю. Хотя он был главным синагогальным старостой, от него невозможно было добиться, чтобы в субботу утром он стоял у бимы и распределял вызовы к Торе. Он стоял в своем уголке, смотрел в Пятикнижие, и его совсем не интересовали долгие споры, которые вели между собой второй староста, чтец Торы и синагогальный служка по поводу того, кому оказать честь почетными третьим[99] и шестым вызовами к Торе, а также мафтиром. Однако, когда священнослужители, стоявшие на биме, не могли решить, кому дать наименее престижный, предпоследний, вызов к Торе, реб Шефтл взмахивал издалека рукой в знак того, что сам пойдет предпоследним.
В субботу, когда читают «Нравоучение»[100] и в синагоге не находится еврея, который хотел бы быть вызванным к чтению, реб Шефтл велит, чтобы вызвали его. Чтец проговаривает слова тихим голосом, и реб Шефтл прислушивается, склонившийся, надломленный, как будто знает наверняка, что Моисей в своих проклятиях подразумевал его и только его. Когда знаток Торы, отличающийся особо острым умом, выступает в Синагоге Гаона в связи с завершением изучения одного из талмудических трактатов или когда виленский городской проповедник выступает со сложным комментарием в Городской синагоге в Великую субботу[101], а изучающие Тору перебивают его, чтобы задать вопрос, реб Шефтл не вмешивается и не перебивает выступающего ни единым словом, хотя все знают, что он большой знаток. В субботы и праздники, когда кантор ждет его и не начинает повторять молитву «Шмоне эсре», пока ее не закончит реб Шефтл, реб Шефтл дает знак, чтобы его не ждали. Поэтому обыватели считают его праведным и скромным евреем, хотя они не согласны с ним, что все старинное целиком хорошо, а все современное целиком плохо. Согласен с ним на все сто процентов только слесарь реб Хизкия, который не знает, как отблагодарить реб Шефтла за то, что тот взял его Итку на работу в свой скобяной магазин.
Однако реб Йоэл, не уважающий поведения слесаря реб Хизкии, точно так же не уважает и консерватизма реб Шефтла Миклишанского. Через пару дней после праздника Швуэс реб Йоэл увидел, что этот якобы скромный синагогальный староста на самом деле необычайный гордец.
В синагогу перед вечерней молитвой вбежал какой-то обеспокоенный еврейчик, скорбящий по кому-то из близких и потому трижды в день вынужденный оставлять свою лавку и мчаться читать поминальную молитву. За столом, стоящим позади орн-койдеша, реб Йоэл изучал с миньяном евреев книгу «Эйн Яаков». Скорбящий присел на минутку послушать еврейское слово. Увидав, что он очень торопится вернуться к своим делам, дающим ему скудный заработок, аскет на этот раз разобрал на одну главу меньше, чем обычно. После того как святые книги были закрыты, лавочник быстро прочитал «Кадиш де-рабанан»[102] и направился к месту кантора, чтобы вести вечернюю молитву. Тогда перед ним возник разгневанный реб Шефтл Миклишанский.
100
«Нравоучение» («Тохаха»;
101
Великая суббота — «шабос га-годл» («шабат га-гадоль»;
102
«Раввинский кадиш» (