Во дворе Лейбы-Лейзера тоже ощущали приход осени по тому, как бледнел солнечный свет, который уже не обжигал и не слепил. Однажды утром, когда соседи разошлись по мастерским, по лавкам и на рынок, посреди пустого двора стояла жена садовника Грася. На ее высоком, бледном, выпуклом лбу всегда было много мелких морщинок, а в эту минуту он еще больше сморщился от удивления: с закопченной до черноты стены рядом с окном, темным и кривым, слепо смотрел четырехугольник еще одного окна, теперь замурованного кирпичом и заштукатуренного. Грася никогда его прежде не замечала и спрашивала себя, почему солнце освещает это замурованное окно, а не окно со стеклами? Хотя, как выяснилось из истории с чертями, стучали в стену совсем не черти, а жена обивщика, Грася все еще верила во всякие необычайные вещи. Например, в то, что за замурованным окном наверняка живет человек, покрытый паутиной, и что он выходит во двор только ночью, когда все спят. «Но кто он, этот покрытый паутиной человек, скрывающийся в темноте?» — спросила себя Грася и тут же вздрогнула, услышав плач из квартиры, в которой жил бывший заскевичский раввин.
Посреди своей комнаты стоял, нелепо раскинув руки и приподняв плечи, аскет реб Йоэл, как будто опасаясь, что низкий потолок над его головой вот-вот опустится еще ниже и ему придется подпирать потолочные балки собственными плечами. Напротив него стояла раввинша Гинделе в рыночном фартуке, поставив на пол две полные корзинки с яйцами. Гинделе жаловалась на судьбу, на то, что ей приходится десятки раз за день, сбивая ноги, подниматься и спускаться по ступенькам, чтобы продать свой товар. Сначала покупательницы смотрят, прищурив глаз, как через увеличительное стекло, свежее ли яйцо и сияет ли оно на солнце. Потом они торгуются и требуют от нее клятвы, что она не завышает цену.
— Я им говорю, что мой муж — раввин, а я — раввинша, и я не буду клясться даже по поводу правды[126]. Мне можно верить на слово. А они мне отвечают, что прошлое в счет не идет. Теперь вы — торговка яйцами, а не раввинша. Вы для нас не большая аристократка, чем все прочие торговки вразнос. — И Гинделе снова заходится в горьком плаче, говоря, что лучше бы домохозяйки считали ее попрошайкой, а не торговкой бакалейным товаром или фруктами.
Когда нищенки приходят просить то, что им нужно, домохозяйки не велят им приходить через неделю. Домохозяйка прекрасно знает, что нищенка может так наорать на нее, что на улице станет черно от людей. Но когда приходит она, Гинделе, и просит заплатить долг, говоря, что не может ждать еще неделю, потому что должна расплатиться с оптовиками, покупательница начинает орать на нее: «Разве можно, согласно святой Торе, сдирать живьем шкуру из-за долга? Вы ведь раввинша в парике!» Когда с ней не хотят расплачиваться, то вдруг вспоминают, что она раввинша.
— Они, эти барыни, знают, что я не могу напустить на них своего мужа-мясника… Разве бы я могла отправить тебя вместо себя требовать уплаты долгов? — еще громче плачет Гинделе и продолжает рассказывать, что, несмотря на это, она никогда ему ни слова не сказала, чтобы Йоэл не огорчался.
Однако теперь она больше не может молчать. Ведь он знает, что в последнее время она начала приторговывать и птицей. Доходов от продажи одних яиц на жизнь не хватает. Поэтому она уже до света на рынке и толкается среди крестьянских возов наравне с другими гусятницами и курятницами. Те смеются над ней: «Ты только посмотри на нашу конкурентку!» Она молчит. Попробуй свяжись с рыночными торговками с мужичьими плечами, с красными, как сырое мясо, физиономиями и ртами, из которых полыхает ад. Она принесла выторгованных птиц своим постоянным покупательницам, и те дули на перья на их задах, чтобы проверить, достаточно ли куры жирны. Платить они не платили. «После субботы», — говорили они. Однако, когда после окончания субботы она пришла получить долг, одна домохозяйка обозвала ее воровкой: «Воровка, вы же весь мир обманываете! Ваша курица была тощей и жесткой, как доска. Мой муж швырнул ее мне в лицо». У нее так сжалось сердце от того, что ее обозвали воровкой, что она не могла выговорить ни слова и сразу же ушла, даже не требуя больше причитавшихся ей денег. Другая домохозяйка просто посмеялась над ней, сказав, что от раввинши, которую зовут Гинделе и которая при этом торгует курами, ничего хорошего ждать не следует. Третья не доплатила один злотый, а четвертая мадам заплатила все, что причиталось, но резко сказала ей: «Чтобы больше вы не смели показываться на моем пороге!»
126
Согласно принятому в иудаизме толкованию, третья из Десяти заповедей («Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно; ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно», Шмот [Исход], 20:6) запрещает давать клятву, среди прочего, по поводу вещей, истинность которых и так очевидна.