Гавриэл представил ребе своего дядю. Хозяин молча протянул ему руку и показал пальцем, куда садиться. Гость из Латвии почтительно ожидал, что хозяин начнет его расспрашивать, как живут евреи в бывшей Курляндии и Латгалии, или произнесет слова Торы, какую-нибудь поговорку, подаст праздничное угощение, как заведено у евреев. Однако реб Авром-Аба молчал, без раздражения и без особых намерений, просто потому, что незачем ни с того ни с сего попусту болтать. Гавриэл тоже молчал. У него больше не было никаких объяснений относительно того, почему он в последнюю пару недель вообще не приходил на уроки. Он чувствовал, что ребе уже не ждал его. Наконец гость заговорил первым и рассказал с богобоязненными вздохами, что в Латвии, откуда он приехал, еврейство очень ослабело, хотя в Двинске сидят такие выдающиеся знатоки, как рогачевский илуй и гаон реб Меир-Симха[189]. Шутка ли, два таких великих человека!
— Не надо рассказывать, что где-то еврейство ослабело. Это граничит с оскорблением Имени Божьего, — прервал его реб Авром-Аба, глядя на Гавриэла. — А если дела обстоят так, как вы сказали, молодому человеку не следует туда ехать.
В первый момент Борух-Исер растерялся. Прежде всего, он знал, что, когда религиозные евреи встречаются, они вместе вздыхают об упадке еврейства, как говорится, за грехи наши тяжкие. Во-вторых, он не ожидал, что этот молчун сразу же перейдет к делу. Однако раз уж он перешел к делу, стоит последовать за ним и тоже говорить о деле. Борух-Исер наклонился к столу и заговорил, обращаясь к хозяину: насколько ему известно, его брат перед смертью потребовал, чтобы Гавриэлка оставил университет и посвятил себя изучению Торы. Но как же быть, если парня все-таки тянет к сельскому хозяйству? Во времена Талмуда у нас были великие законоучители, которые занимались земледелием. Так что же думает ребе, не будет ли несправедливым по отношению к усопшему взять с собой в Латвию его сына?
— В моем имении рядом с Либавой все ведется по-еврейски, не хуже, чем в доме моей невестки.
— За усопшего я не могу ответить, с моей же стороны нет никаких препятствий. Если ваш племянник хочет поехать с вами и его мать на это согласна, он может ехать, — сказал реб Авром-Аба.
— Может быть, ребе переговорит с моей невесткой, чтобы она согласилась? — спросил Борух-Исер еще мягче и с наивным видом. Его нахальство, выдающее жесткого опытного торговца, осторожно проверяющего, как далеко ему можно пойти, заметно напугало Гавриэла. Глаза его расширились. Однако реб Авром-Аба какое-то время спокойно смотрел на закрытую книгу, а потом ответил:
— Пока что я не вижу, зачем мне уговаривать мать отпустить его. И откуда мне знать, что я добьюсь в этом успеха? — вдруг добродушно улыбнулся он своему ученику, словно нашалившему мальчишке.
Борух-Исер почувствовал, что большего ему от этого странного человека не добиться и что он не очень желанный гость — или же отшельник вообще не слишком стремится принимать гостей. Он тепло распрощался и ушел, сопровождаемый племянником, которому было очень больно от холодности ребе к нему. По дороге домой Борух-Исер бормотал себе под нос:
— Я знаю? По его виду и поведению не заметно, что он такой уж гений и праведник. Его образ жизни и одежда подтверждают, что он именно тот, кем его именуют, — разведенный мужчина. Я знаю? У миснагида все может быть вместе. С другой стороны, мой брат знал людей и не выбрал бы в качестве попечителя своей семьи кого попало. И он, безусловно, умен. Это видно по его взгляду и по немногим сказанным словам. Знаешь, что я тебе скажу, мой племянник? — Дядя остановился посреди улицы, прямо на ходу. — Твой ребе ничуть не верит, что ты продолжишь изучать Тору. Он только не высказывает этого открыто. Теперь твой отъезд зависит только от твоей матери.
189
Ребе Мейер-Симха га-Коэн из Двинска (1843–1926), один из крупнейших восточноевропейских раввинов конца XIX — начала XX в.