Свободомыслящий гражданин, с таким возмущением говорящий об этих процессах, должен был бы благодарить Ремигия за то, что он, гражданин, не выделывает бешеной пляски на рынке, не видит своего двойника, что по ночам его не мучает адский шум и тому подобные дивертисменты.
К концу XVI столетия Сатана начинает скучать среди бесстыдного скопища ведьм. Ecclesia militans стала ecclesia triomphans[69]. Ему не нужна агитация, не нужна пропаганда. Бесчисленными толпами стекаются к нему женщины, и с пренебрежительным равнодушием он глядит, как они неистовствуют вокруг него, возятся в грязи и издают дикие вопли. Он стал жестоким, в жажде новых наслаждений он изобретает ужасные утонченности. И если раньше совокупление было только неприятным ощущением холода, то теперь оно становится страшной пыткой. Женщина, которую он избрал, кричит, как в родовых болях, она истекает кровью «aussi bien devant que derriere, selon le lieu ou il est alle heurter»[70]. Это – показания девушек от тринадцати до шестнадцати лет, которые в жизни своей были вполне чисты и девственны и которые, как говорит Парацельс, даже не хотели «actem venerem»![71]
Нет, он не хочет этого более, его фантазия не может больше выносить разнообразия оргий. Он не хочет также больше прятаться в отдаленных, неприступных местах. Теперь он достаточно могуществен, чтобы проникнуть в церковь своего противника, столкнуть его с алтаря, самому воссесть на него и сделать священников своими преданнейшими слугами. И это было ему нетрудно при том успехе, которого он достиг в конце XVI века, в то время, когда, как уверяет Ремигий, из трех людей, встреченных на улице, двое наверняка виноваты в колдовстве. Нашлось достаточное количество священников, которые перенесли шабаш в церковь и в кругу посвященных справляли позорные черные мессы. Уже де Ланкр сжег троих священников, в чем он оправдывается всевозможными доводами; несколькими годами позже черная месса становится всеобщей. Она, главным образом, справляется в женских монастырях, в этих гнездах демоно-магической предрасположенности, развитой духовными отцами и служившей для удовлетворения плотской похоти и для других целей.
Особенную известность приобрел процесс Мадлены Бован, которая в своих мемуарах дает нам хорошие разъяснения насчет этого распутного культа. Место действия часовня монастыря в Лувье. Нет седалищ, светло от свечей, горящих, как факелы на алтаре и, вероятно, как было в то время в обычае черных месс, сделанных из жира повешенных. Присутствует несколько священников, в том числе Пикар, его викарий Булэ, еще несколько других, которых Мадлена Бован не знает, и несколько монахинь, пять или шесть.
Мария Сэн рассказывает, что присутствующих окропляют кровью Христовой с криком: «Sanguis eius supra nos et filios nostros!»[72]. Самая месса сопровождается непристойнейшими распутными движениями и восклицаниями. Некоторые показывают язык, другие совершенно сбрасывают платья, иные обнажают зад и поворачивают его к алтарю, третьи мастурбируют бесстыднейшим образом – и все это при элевации вырастает до адских неистовств, которые, наконец, заключаются бешенством разнузданной половой оргии. К середине XVII века черная месса становится популярной. Она стала почти публичной; не было больше тайны, что она совершается в Париже, при большом наплыве истерических женщин в церкви Св. Духа, в монастырском аббатстве и тому подобное. Процесс, который в блестящее правление короля-солнца был возбужден против аббата Гибура, так тяжко скомпрометировал высшую аристократию, что пришлось его поспешно прекратить. Но было установлено достаточно фактов, чтобы дать нам полное представление, типичную картину такой мессы, типичную и для последующего и для нашего времени.
В часовне, обитой черным, стоял алтарь, окруженный черными свечами. Здесь Гибур ожидал своих клиентов. И они прибегали толпами. Великий развратник и ядосмеситель, придворный поэт Расин, мадам д'Аржансон, де Сен-Поль, Ля Бульон, Люксембург, может быть, и лорд Бэкингэм, но сегодня – в последний день января 1678 – это знаменитая маркиза Монтеспан.
Она одержима желанием стать королевой, она готова всем пожертвовать, все сделать, чтобы достичь этого, но никогда она не была так далека от удовлетворения своего тщеславия, как именно теперь, когда Людовик XIV, страдавший сатириазисом, начал явно к ней остывать.