— Эва Карловна, уверен, вы порядочная девушка и не устроите нездоровую сенсацию, — сказал архивариус. — Хотя в моей биографии нет особых тайн. В анкете, которую заполняют при трудоустройстве, расписано достаточно подробно.
И Штусс рассказал историю обычной жизни невидящего в мире висоратов. Он излагал скупо, но мне хватило воображения, чтобы дорисовать детали.
Швабель Иоганнович родился на побережье. Его отец умер, когда мальчику не было и года. Позже мать очаровала приезжего мелкого чиновника, прибывшего в каторжанский край с плановой ревизией и, благодаря беременности и скорому замужеству, сумела вывезти сына с побережья. Младшему брату Штусса, родившемуся на Большой земле, не передалась по наследству способность видеть волны, а вскоре отчим развелся с матерью, оставив той скромные алименты. Можно сказать, Швабель Иоганнович добился определенных высот, получив работу в висоратском ВУЗе, будучи невидящим. В силу возложенной ответственности мужчина получил clipo intacti[37] и дефенсор[20] на законных основаниях, что считалось большой удачей для слепого. Брат Штусса погиб во время пожара на работе, оставив молодую жену с маленьким ребенком на руках. Так, заботой Швабеля Иоганновича стали подрастающий племянник и вдова, потому что иных родственников не осталось. Мать успела покинуть этот мир.
— Не было бы счастья, да несчастье помогло. Ирадий получил дефенсор[20]… заслуженно, — рассказывал деликатно архивариус, называя племянника по-взрослому: "Ирадий". — Мы гордимся… гордились им, — поправился он. — Но судьба, одаривая меньшим, забирает гораздо больше.
Не удержавшись, я порывисто обняла Штусса и приложилась к его груди. Он сперва опешил, но потом неловко обнял, поглаживая неуклюже.
— Ирадий рассказывал о вас… Я рад, что у него такой хороший друг… был, — запнулся мужчина.
— Не уезжайте! — прижалась с отчаянием. Он часть — Радика. Не хочу отпускать. Не могу. Еще столько не сказано!
— К сожалению, никак. Документы поданы, заявление подписано ректором. И Марина согласилась поехать со мной… Марина — мать Ирадия, — пояснил архивариус.
Я решила, что между вдовой младшего брата и Штуссом имелась симпатия более глубокая, чем родственные чувства, но мужчина развеял предположение.
— Кроме Марины у меня никого не осталось. С семьей не сложилось, как и у нее, потому что она до сих пор хранит верность брату. Да ведь я не упрекнул бы, познакомься она с кем-нибудь. В наше время женщине трудно выживать в одиночку. А теперь и якоря на Большой земле не осталось, — сказал он, подразумевая Радика. — Ни близких, ни родных. Марина тоже не видит волны. Как и я.
Как и я! — завопил голосок.
— На новом месте и дышится легче, — сказал архивариус с запинкой. — Уже поздно начинать новую жизнь, но и старую хочется завершить достойно. Так что поедем. Я же из тех мест в шесть лет уехал, но они снятся до сих пор. Зовут.
И мне снятся! И меня не отпускают! Приковали намертво.
Не выдержав, я вскочила, и, схватив сумку, бросилась из архива. Слезы застилали глаза.
На ощупь поползла вдоль стены и забилась в ответвление коридора, в темный закуток. Съехала по стене и, сжавшись, обхватила себя. Швырканье, всхлипы и хлюпанья вклинились в сонную тишину туннеля.
Родственные души… Простить… Отпустить… Оторвать.
Не могу и не хочу. Но нужно.
Потому что останется в сердце. Навечно.
И взрыв произошел.
Я заревела — громко, в голос, навзрыд. Выплакивала всё то, что копилось день за днем после гибели Радика. Мне следовало сделать это еще тогда, у машины скорой помощи, но сердце послушно замерзло, а боль продолжила пульсировать, отравляя ядом под ледяной коркой.
Захлебываясь плачем, я не заметила, как темнота замерла, насторожившись, и поползла ко мне — обнимая, обволакивая, утешая.
Я рыдала, и вместе со слезами, размазываемыми по щекам, отдавала, отпускала. В каком-то тумане освобождалась от гнета, сдавливавшего грудь.
Тьма была покрыта мягкой шерстью и потрескивала знакомо, по-домашнему. Мне казалось, я уткнулась в большую меховую подушку, которую уливала горькими слезами, и меня успокаивали и согревали, оттаивая всё, что наморозилось в душе.
В мультфильмах и на рисунках персонажи всегда ревут в три ручья, и рядом натекает огромная лужа. Наверное, мои слезы тоже образовали потоп на локальном участке институтских катакомб, смыв подземных обитателей, если таковые имелись.
Представив картинку тонущего Некты, я хихикнула.