Отсчитав деньги и рассеянно распрощавшись с нотариусом, Кистенёв взял запечатанный конверт с завещанием и покинул контору.
Выйдя на улицу, Пётр Игнатьевич подозвал проезжавшего мимо свободного извозчика.
– Отвези-ка меня, дружочек на Саратовский![1] – печально попросил устроившийся на жёстком сиденье Кистенёв.
– Слушаюсь, барин. Гривенник[2] с вас, – ответил с облучка мужичонка в опрятном зипуне и надвинутом на брови низком извозчичьем цилиндре.
– Двух алтынных[3] с тебя хватит, – со вздохом отрезал Кистенёв.
Мужик пожал плечами и звонко хлестнул вожжами по бокам клячи.
– Н-но, п-шла, родная!
Пролётка тронулась и тряско покатила вниз по бульварам.
Кистенёв, с тяжестью опёршийся на трость, смотрел, как проплывают мимо богатые купеческие дома и допожарные особняки древней столицы, то ли потерявшей, а то ли никогда не имевшей имперского лоска и придворной помпезности. Разогнавшийся с горки перед въездом на мост извозчик сквозь зубы откостерил своего нерасторопного товарища, пытавшегося выскочить откуда-то из проулка. Пролётка выехала к широкой Москва-реке. Кистенёв машинально нашёл взглядом пряничные шатры старого Кремля и сверкающие на солнце маковки десятков церквей, церквушек, соборов, над которыми как бы парила тяжёлая громада Храма Христа Спасителя. Прогрохотав по мосту, потом по второму, пролётка свернула на Кузнецкую и покатила по узкой ухабистой мостовой. Мимо проплывали изящные особняки, кутающиеся в зелень лип. Приглядевшись, Кистенёв заметил, как в густых кронах резвятся то ли белки, то ли проказливые молодые лесовики, – нечисть, которую так редко можно встретить в городе. Старые яблоневые сады, выглядывающие из-за высоких каменных заборов, будто провожали Кистенёва печальным взглядом.
– А ведь по всему, вряд ли я уже сюда попаду, – печально вздохнул Пётр Игнатьевич и пожал плечами. – Судьба. Ничего не поделаешь!
И чем дальше ехала пролётка, тем всё более и более умиротворённым становилось лицо Кистенёва, будто с каждым поворотом поскрипывающего колеса, с каждым домом и каждой промелькнувшей липой испарялась тяжесть постигшего его известия.
Вот уже извозчик пересёк Садовое. Проехал сквозь рынок на площади Зацепы. Свернул к новенькому зданию вокзала, сиявшему многоарочными витринами громадных окон.
– Саратовский вокзал, барин! – обернулся ванька к седоку. – Приехали-с, барин, просыпайтесь! – Кучер нехотя слез с ко́зел и попытался растолкать грузного господина.
Гулко ударилась о дно пролётки выпавшая из ослабевших пальцев трость, да пухлый конверт с завещанием выскользнул под ноги извозчику.
– Господи, барин! Боже, да как же!.. – Мужик сделал пару шагов назад, стащил с головы цилиндр и дрожащей рукою начал мелко креститься. – Упокой, Господи!
ЧАСТЬ I
В ЖАНДАРМСКОМ УПРАВЛЕНИИ
Ротмистр[4] Рыжков сидел за своим рабочим столом, глядя в никуда остекленевшими глазами и изо всех сил пытался подавить сводящий скулы зевок. Уже битых полчаса он обречённо слушал стрекотание престарелой мещанки, одетой прилично, но довольно старомодно. Вдовая Анна Петровна, ещё не вошедшая в тот возраст, когда её можно было бы назвать старушкой, лихо пробилась через адъютанта и теперь атаковала начальника третьего отделения уездной жандармерии подробностями своего наиважнейшего дела.
– А ещё вот же, вспомнила, – с заговорщицкими нотками продолжала она. – Принесла мне Фроська утренний кофий. Сервировала, как я люблю, – чашечка на блюдечке, возле блюдечка сливочник тончайшей богемской работы. Я Вам говорила? Мой троюродный внучатый племянник со стороны моего покойного отца, прибери его Господи, – тут вдова перекрестилась, – был по делам в Вене и возвращался проездом через Прагу, и там, Вы представляете, милейший Антон Владимирович, он вспомнил про старую тётушку и прикупил мне прекраснейший кофейный сервиз! Так о чём я? А, сливки! И вот, значит, сижу я, налила чашку, потянулась за сливками, вылила в кофий, а они возьми да свернись! – Анна Петровна сделала многозначительную паузу, будто бы ожидая от ротмистра удивлённого всплеска руками, и, не дождавшись реакции, продолжила стрёкот: – Понимаете? Сливки свернулись!
– Так, может, Ефросинья забыла сливки на холод выставить? – Рыжков попытался направить вдову в нужное русло, но сразу понял, что не преуспел.
– Да какое там, – отмахнулась Анна Петровна, чуть не выронив из рук потрёпанный ридикюль, – свежайшие! Свежайшие сливки – молочник только принёс. Он мне каждое утро к самой двери. Правда, шельмец и цену за год уже несколько раз поднимал. Но всё как положено. Да и Фроська божится, дескать, «пробовала, вот истинный крест – пробовала». Так что говорю Вам! Это всё её пакости! Соседка Ленка! Ее рук дело! Сколько же крови мне эта ведьма выпила! Я же Вам говорила. А теперь ещё и молоко скисать начало!
4
В Российской империи жандармы сохраняли кавалерийскую систему званий. По "Табели о рангах" их ротмистр (VIII класс) равнялся пехотному капитану