Давайте теперь уточним, о какой все-таки чистоте здесь идет речь? Говорим ли мы о чистоте физической или чистоте моральной? В древних синтоистских текстах мы не найдем четкого определения, что есть чистота. Обычно в качестве положительного кредо синто цитируются слова двух указов (сэммё) императоров Момму и Сёму, в которых те требуют от своих чиновников, чтобы они были «сердцем светлые, чистые, прямые, правдивые» в первом случае и «сердцем чистые, светлые, правильные, прямые» во втором. Что же это значит? Если исходить из требований императора к своим подданным, то толкование этих слов более-менее понятно — слуги должны быть верными, не лгать господину и точно выполнять его указы. Но если речь идет об общих установлениях синто как веры, то мы оказываемся в тупике, потому что нигде в считающихся каноническими (в большинстве случаев под этим понимаются просто древние тексты, и чем древнее — тем правильнее, а следовательно, и каноничнее) текстах мы не находим истолкования этих принципов. Нет объяснения и в новейшем энциклопедическом словаре «Синто дзитэн» (1994), который я, в связи с отсутствием канонических толкований, выработанных самой традицией, использую в качестве своеобразного эталона общепринятости.
Нам остается идти от противного и выяснять, что такое «темное, грязное, кривое и лживое». В этом случае задача облегчается, так как в тестах молитвословий норито и правилах, объединенных в своде «Установления годов Энги» (X в.), а также и в современном энциклопедическом словаре мы находим гораздо больше информации о том, что считается в синто плохим.
Несколько забегая вперед и тем самым давая возможность читателю, не желающему терять время на рассуждения автора, перейти сразу к следующему разделу, хочу предупредить, что никаких философско-морализаторских изысков мы здесь не найдем. Все требования нравственно-духовного порядка были введены в синтоистскую традицию гораздо позднее, по мере развития и усложнения духовной жизни общества и заимствования норм других традиций с более развитым морализаторским началом, прежде всего конфуцианства, а затем отчасти и христианства.
Для понимания же исходных установлений синто мы должны мыслить самыми наглядными и очевидными образами, именно так, как и поступали древние японцы, для которых различия между чистотой физической и духовной просто не существовало. Поэтому ключ к пониманию — в самых простых противопоставлениях, а именно день — ночь, свет — тьма, жизнь — смерть, здоровье — болезнь, чистота — грязь, прямость — кривость, правда — ложь и т. д.
Вполне естественно, что первые из членов этих пар оценивались положительно, а вторые — отрицательно. То есть свет — это хорошо, а тьма — плохо, жизнь — это хорошо, а смерть — плохо и т. д. Конечно, подобные противопоставления абсолютно естественны и не являются уникальной особенностью синто. Во многих культурах совпадает и оценка перечисленных выше понятий, хотя есть и весьма примечательные исключения типа древнеегипетской цивилизации, в которой жизнь земная воспринималась лишь как подготовка к жизни вечной после смерти — идея, воспринятая и христианством через семитских посредников, побывавших, как известно, у египтян в плену.
Удивительность же синто и вместе с ним японской культуры в том, что эти самые простые противопоставления и их оценка со знаком плюс или минус продолжают и поныне сосуществовать с более утонченными, выработанными или заимствованными моральными суждениями. Особенно это касается пар «чистота — грязь» и «прямость — кривость», к которым, с одной стороны, можно свести все другие, «грубые» противопоставления, а с другой — именно эти пары понятий лежат в основе всех последующих более «тонких» морально-этических норм, которые сложились в этой стране или были приняты в качестве своих. Но, еще раз хочу подчеркнуть, эти самые примитивные оценочные пары продолжают сохранять свою действенность и поныне, порою пересекаясь, а порою в чем-то и противореча выработанным позже моральным кодам[29].
29
Например, негативное отношение к смерти и обычай при определенных обстоятельствах кончать жизнь самоубийством (харакири) у военного сословия, появившийся лишь в средние века.