Говорю смиренно перед царственными богами священного риса.
Этот поздний рис священный, что даруют боги царственные,
этот поздний рис священный, что собирают, —
и с локтей пеной вода стекает,
и спереди к ногам грязь прилипает, —
в восемь связок колосьев, пышных колосьев,
коли даруют боги царственные,
то первые колосья —
в тысячу метелок, восемь сотен метелок
подношениями разложив, славословия вознесу.
Верхушки сосудов высоко вздымая,
утробы сосудов наполнив, рядом поставлю —
и соком, и метелками хвалы вознесу.
В Равнинах Великих Полей растущее — сладкие травы, горькие травы;
в Равнинах Синих Морей живущее —
с плавником широким, плавником узким,
до водоросли морской, водоросли прибрежной;
одежду священную —
яркое тканье, блестящее тканье,
мягкое тканье, грубое тканье —
этим хвалы вознесу.
Перед царственными богами священного риса —
коня белого, вепря белого, петуха белого —
подношенья всех видов и образов выставив,
драгоценные дары божественного внука подношу вам,
и пусть хвалы вознесутся, — так возглашаю.
Приведенный выше текст взят из молитвословия (норито), с которым обращаются к богам во время первого из череды синтоистских календарных празднеств — Праздника испрашивания урожая. Происхождение самого слова норито обычно объясняют, возводя его к глаголу нору, которым обозначалась речь, произносимая высшим по положению при обращении к низшим. В самой синтоистской традиции утверждают, что первые норито были словами самих ками, обращенными к людям. Однако ни одного такого «изначального» норито не сохранилось. Дошедшие до нас 24 древнейших норито[47] с которыми мы теперь имеем возможность полностью ознакомиться, являются текстами, произносимыми либо государем, либо, по его поручению, уполномоченными священнослужителями. Исходя из того, что все они так или иначе являются обращением к богам либо обращением священнослужителей к государю (их выделяют в отдельный жанр «добротословий» — ёгото), представить себе ситуацию, в которой даже потомок Аматэрасу мог говорить со своими божественными предками как высший с низшими, невозможно. Но если предположить, что перед нами не непосредственные тексты обращения к богам, которые, возможно, хранились в секрете (в норито часто употребляется выражение «слова небесного заклятия», но что это за «слова» — остается загадкой), а лишь своего рода информация для подданных, что государь, дескать, о них печется и исправно служит богам, то смысл самого слова норито, как обозначающего обращения действительно высшего (государя или священнослужителя) к низшим (своим подданным или мирянам), становится ясен.
Думаю, вы согласитесь, что приведенное выше норито вряд ли можно назвать текстом молитвы. Но поскольку в норито все же встречаются непосредственные обращения к богам, то для перевода этого термина и было придумано японоведами это необычное слово — «молитвословие». Что касается процитированного выше норито, это скорее речь устроителя церемонии, которая, как и все другие детали ритуала, должна была быть строго регламентирована. Это в полной мере соответствует бюрократическому духу «Уложений годов Энги», в составе которых до нас норито и дошли. Очень часто сам тон норито не просительный, а информативный, как, например, в норито ритуала Великого очищения, который мы приводили в 3-й главе. К этому можно добавить, что в некоторых норито порою подробно и долго пересказываются деяния богов, причем часто отнюдь не героические. Записанные в «Кодзики» и «Нихонги», они вряд ли оставались неизвестными самим ками. Часто в норито объясняется и происхождение ритуала, что тоже было излишней для ками информацией, а для нас служит подтверждением высказанного предположения. В любом случае вопрос далек от окончательного разрешения, каковым могло бы быть открытие «настоящих» текстов прямых обращений к ками, если они вообще существовали или были зафиксированы письменно.