Когда предварительное очищение завершено, переходят непосредственно к «спусканию божества» (ками ороси), которое достигается обещанием ками даров, молитвословиями, а также сопровождается музыкой и танцами. Последние используются чаще всего в том случае, когда сам исполнитель будет выступать в роли медиума, предоставив ками свое тело для его явления в этом мире. Буйные шаманские пляски, наподобие той, что описана в «Кодзики» в мифе об извлечении Аматэрасу из пещеры, со временем превратились в Японии в стилизованное искусство театра но и в танцы мау. Слово мау, происходящее от глагола мау, что значит "кружится", обозначает ныне плавное кружение в танце. Говорят, что лепестки сакуры танцуют (мау), опадая на землю. Но в древности словом мау обозначалось бешеное верчение волчком, от которого кружится голова и человек теряет представление о том, на каком он свете. Именно так вводят себя в транс, например, сибирские шаманы и турецкие «танцующие» дервиши, впрочем как и многие другие, менее известные специалисты по установлению контактов со сверхъестественным в разных уголках земного шара.
Цивилизуясь, народы утрачивали свои древние общинные религии. Но в Японии, как я уже говорил, ничего не пропадает, только форма шлифуется на протяжении столетий. Вот и превратились шаманские пляски в условность церемониальных «кружений» и неспешность действа театра но, восприятие которого по причине неторопливости движений актеров и развития сюжета бывает крайне затруднительно.
Если попадете в Японию и вам захочется посмотреть на это экзотическое действо, не ходите в театр. Вырванное из того окружения, где оно зародилось, представление «но» может оценить только большой знаток. В конце лета, осенью и весной в некоторых крупных храмах, в том числе и буддийских, вечером при свете костров даются эти древние мистерии в их изначальном виде. На небольшую сцену-помост падает мерцающий свет. Ее ограждает рисовая веревка (симэнава) с подвешенными к ней зигзагообразными полосками бумаги, та самая, что служит символической границей священного пространства. Пространство сцены действительно священно, в прямом, а не переносном смысле слова — сейчас сюда снизойдет бог или дух и, овладев телом актера, поведает свою историю. Вот где Станиславский и психологический, вернее, мистический реализм! К XIV в. относятся упоминания о том, как вызванные священнослужителем духи героев средневекового эпоса «Сказание о доме Тайра» вселялись в актеров, рассказывая их голосами о своих судьбах.
Актер театра «но» всегда в маске. Надевая маску, он совершает не только символический акт перевоплощения в персонажа, которого ему предстоит изобразить на сцене. Он сам становится этим персонажем, ибо дух героя живет в самой маске, переходя на время представления в тело актера. Поэтому маска столь чтима в «но» и передается по наследству из поколения в поколение как величайшее сокровище.
Конечно, со временем все приобретало более светский характер. Мистерии но, как и греческие дроменоны, перестали быть исключительной принадлежностью религиозных празднеств, превратившись в театр. Но японцы сохраняют все, и если эллинских мистерий, из которых родилась европейская драма, уж не увидеть, то в особые дни шаманское действо но выходит из замкнутого пространства помещений и свершается там, где ему изначально и надлежит быть — под небом и пред богом.
В целом же танец и театрализованные представления со временем превратились из средств «спускания» ками в средство его развлечения и потому относятся ныне ко второй части мацури.
Но вот ками пробужден. Ками снизошел в предоставленное ему «божественное тело», которым в наши дни в большинстве случаев все-таки служит некий предмет, а не человек. Здесь и начинается самая буйная часть мацури, соответствующая активной ипостаси ками (аратама), в которую ками переходит из своего привычного благостного состояния (нигитама)[51]. Ками готов к движению, он готов видеть и слышать. Он посещает общину, обозревая владенья свои и очищая подвластную ему землю и всех проживающих на ней. Путешествует ками на специальных носилках (микоси), на которых водружено яркое и причудливо украшенное сооружение наподобие миниатюрного храма. Здесь нет столь характерной для японской эстетики тонкой игры полутонов. Наоборот, краски ярки, позолота слепит глаза, свешиваются и звенят всевозможные бубенчики. Все подчеркивает необычность происходящего, и это понятно — ведь сам ками спустился к своим подопечным.