Именно так поступили и поступали на протяжении всей своей истории японцы, вводя чужеземные понятия и применяя их к собственным реалиям. Конечно, это свойство всех народов и культур. Но в случае с Японией всё виднее и нагляднее благодаря ее островной обособленности. Япония находилась достаточно близко, чтобы в полной мере испытывать постоянное влияние высокой культуры материковой китайской цивилизации, но достаточно удаленно, чтобы не оказаться полностью поглощенной ею. Это касается и религиозной сферы. Японцы были достаточно свободны в использовании пришедших к ним из-за моря терминов и понятий, с которыми они позволяли себе обращаться достаточно вольно. Один из ярких примеров тому — заимствование самого слова «синто», неоднократно встречающегося в китайской философско-религиозной классике и означающего, согласно «Большому китайско-русскому словарю», 1) божественную истину; 2) порядок, установленный свыше; 3) дорогу к могиле; 4) веру в духов и, наконец, 5) «синтоизм».
Это заимствованное слово, переводимое по дословному истолкованию составляющих его иероглифов как «Путь богов», стали использовать для обозначения японской религии, противопоставляя ее тем самым заморскому «учению Будды», то есть буддизму. Лишь в период Эдо (XVII–XIX вв.) японские ученые так называемой «национальной науки» (кокугаку) придумали для этой религии «исконное» название — каннагара (камунагара) — но мити[52]. По смыслу это так широко и не прижившееся название не столь уж отличается от более привычного «синто», ибо, по сути, является японским прочтением китайских иероглифов с добавлением слова нагара — "такой как есть, без искажений" и может быть переведено как" истинно исходящий от ками путь" или «путь следования ками».
Эти филологические изыски были составной частью духовной атмосферы того времени, когда пробуждение национального самосознания вызвало к жизни стремление определить, что есть чисто японское, и освободить этот «японский дух» от груза вековых наслоений чужеземных влияний, в том числе и языковых. Настоятельно рекомендуемое многими учеными того времени очищение японского языка от китаизмов весьма напоминает, совпадая в некоторой степени и во временных рамках, усилия министра народного просвещения России адмирала А. В. Шишкова (1754–1841)по замене иностранных слов сугубо славянскими. И так же, как у нас знаменитые «мокроступы», не прижились многие изобретенные японскими «национальными учеными» японизмы.
Однако до того времени было еще далеко, и с момента официального представления буддизма императорскому двору посланниками корейского княжества Пэкчэ в 538 г. (по другой версии — 552 г.) вплоть до периода Муромати синто находилось как бы в тени буддизма. Хотя все положенные и систематизированные в уже неоднократно упоминавшихся «Уложениях годов Энги» синтоистские церемонии регулярно проводились при императорском дворе, верхушка общества, включая и императора, отдавала явное предпочтение заморскому учению. Так, например, в хронике «Нихонги» записано, что император Бидацу (572–585) «не верил в Закон Будды», а о следующем за ним Ёмэй (585–587) сказано, что он «верил в Закон Будды и почитал Путь богов». Но вот спустя почти сто лет император Котоку (645–654) получает следующую характеристику: «Он почитал Закон Будды и пренебрегал Путем богов».
Это, однако, вовсе не означает, что синто было заброшено и позабыто. Конечно, по сравнению с философскими глубинами буддийского учения, разрабатываемого на протяжении столетий лучшими умами Индии и Китая, синто не поражало интеллектуальными изысками. Но не столько этим или даже совсем не этим привлекал буддизм императоров и знать. Само учение буддизма на протяжении нескольких сотен лет оставалось непонятым в Японии — уж слишком велик был разрыв в интеллектуальном развитии Японии и ее материковых соседей. Зато слова, содержащиеся в письме владетеля Пэкчэ, о том, что в этом «высшем из учений» «каждая мольба выполняется, и ничего не остается без ответа», явно привлекли внимание. Именно в качестве такого, более сильного, чем синто, магического средства, приносящего ощутимые блага в этой жизни, буддизм и был воспринят и поддержан при дворе. Ни о какой нирване, буддийском учении об иллюзорности «я» и прочих тонкостях никто и представления не имел в те времена! Диспут о принятии буддизма шел на уровне того, вызвана ли эпидемия чумы гневом местных богов, рассерженных почитанием «заморского ками», или же, наоборот, этот импортный бог прогневался за недостаток оказываемого ему уважения. Именно на таком уровне шла дискуссия о принятии учения, которое, как писал тот же князь Пэкчэ, «сам Конфуций понять не может» и чей только основной канон в китайском переводе составляет 100 томов по тысяче страниц в каждом! Эффективность буддийских обрядов в вызывании, например, дождя во время засухи — вот что ставилось во главу угла.
52
Само слово