Он еще находился здесь, с Гериосом и Ламией, и все же он был далеко, смотрел на переживаемую сцену со стороны, будто уже сейчас воскрешал ее в памяти. Он блуждал вдали от этих мест, по ту сторону своих привязанностей и предубеждений, своих душераздирающих колебаний.
А в эти самые минуты неподалеку, за поворотом коридора, в главных покоях замка шейх из сил выбивался, убеждая своего сына, что для него не будет унизительным хоть бы и в пятнадцатилетнем возрасте поучиться еще чему-нибудь, помимо владения оружием да верховой езды.
— Если в один прекрасный день ты, как некогда один твой предок, получишь письмо от короля Франции…
— Я велю моему секретарю, чтобы он его перевел.
— А если послание окажется конфиденциальным? Как ты полагаешь, осмотрительно ли будет допустить, чтобы секретарь узнал, что в нем?
Пастор Столтон не преминул заметить разницу между двумя своими учениками, каждое утро приходившими к нему из Кфарийабды, тратя на этот путь около часа, да и то если идти самой короткой дорогой через сосновый лес… Если полистать его записи 1835 года, можно найти подобные оценки: «Таниос. Огромная жажда знаний и живой ум, подпорченный резкими перепадами настроения, присущими беспокойной душе». И потом, двумя страницами позже: «Раада по-настоящему интересует только одно: знаки почтения к его рангу. Если кто-либо из преподавателей или учеников при каких бы то ни было обстоятельствах обратится к нему, не присовокупив слово „шейх“, он держится так, будто ничего не слышал, или принимается озираться якобы в поисках мужлана, которому могла быть адресована столь непочтительная речь. Опасаюсь, что как ученик он принадлежит к наиболее обескураживающей разновидности — к тем, чьим девизом, похоже, является „Teach me if you can!“[3]. Я бы и не подумал копья ломать, добиваясь, чтобы он продолжал посещать это заведение, если бы интересы просвещения были единственной проблемой, которую я вынужден принимать в расчет».
Окончание этой фразы — почти признание. Ведь как бы чистосердечно пастор ни увлекался формированием юных умов, он был неравнодушен и к политическим интересам Его Всемилостивейшего Величества на Востоке.
Но каким, черт возьми, образом школьное обучение сельского подростка из Горного края может приобрести хоть самое малое значение с точки зрения великой державы? Понимаю, читатель уже готов хихикнуть пренебрежительно, пожать плечами — я и сам долго упорствовал в своем недоверии, прежде чем заглянул в архивы. Однако таковы факты: то, что эти мальчики посещали школу пастора Столтона, было известно и вплотную обсуждалось даже в канцелярии лорда Понсонби, английского посла в Великой Порте, притом несомненно, что речь об этом равным образом заходила и в Париже, в Палате депутатов, по инициативе Альфонса де Ламартина. «Прекрасно! — негодовал „профессор“ Джебраил. — Этот болван Раад, верно, никогда слыхом не слыхал о своем современнике Ламартине, а вот Ламартин о Рааде был наслышан!»
Каким же чудом? Тут надобно вспомнить, что в ту эпоху государственные канцелярии Европы весьма занимало одно исключительное явление: Мехмет-Али-паша, вице-король Египта, с его затеей построить на обломках Оттоманской империи новое восточное государство, простирающееся от верховьев Нила до Балкан и контролирующее пути в Индию.
Этого-то англичане ни за что не желали допустить, они были на все готовы, чтобы ему помешать. Французы, напротив, почитали Мехмеда-Али мужем Рока, чья миссия — вывести Восток из его летаргического оцепенения, создать новый Египет, взяв Францию за образец. Он призвал французских врачей и инженеров, он даже вверил руководство генеральным штабом своей армии бывшему наполеоновскому офицеру. Французские утописты переселялись в Египет в надежде основать там первое социалистическое общество, туда же потянулись авторы головокружительных проектов — вроде канала, соединяющего Средиземное море с Красным. Этот паша был прямо создан для того, чтобы понравиться французам. И потом, раз он настолько раздражал англичан, он, по существу, просто не мог быть плохим. Не могло быть речи о том, чтобы позволить Лондону разделаться с ним.
Какую же роль в этой битве гигантов могли играть люди из моего селения и особенно — двое учеников английского пастора?