Через полгода я рассчитался по долгам и вырос до командира взвода. Где другие тратили два юаня, я обходился одним, лишь бы вернуть долг. Где другие делали шаг, я делал два и потому стал комвзвода. Тяготы меня не останавливали, я боялся остаться без работы. Теряя работу, сразу стареешь года на три, и если с голода не помрешь, так от тоски подохнешь. А вот могло ли рвение спасти от безработицы или нет, это сложно сказать.
Я подумал… Увы! Опять размечтался! – раз смог подняться до комвзвода, то смогу стать и командиром отряда, разве это не шанс? На этот раз я был острожен, оглядывался на других и действовал так же. Сослуживцы требовали мзду, и я тоже, я не мог еще раз потерять работу из-за совестливости. Совесть в наши дни ничего не стоит. Если бы смог стать начальником отряда, то за несколько лет белым и черным доходом разве не накопил бы себе на гроб? У меня больше не было высоких мечтаний – лишь бы ноги и руки шевелились и я бы мог работать. Когда же не смогу встать с кровати, хорошо, уже будет приготовлен гроб; по крайней мере, кости мои не сгрызут дикие собаки. Одним глазом я смотрел на небо, а другим – на землю. Небо я ничем не обидел и молил лишь о том, чтобы мне дали спокойно упокоиться под землей. Я вовсе не зациклился на старости, мне ведь всего пятьдесят с небольшим. Однако, когда все мои прошлые усилия пошли прахом, как же мне не смотреть глубже, где я мог увидеть только свою будущую могилу! В душе я считал, что раз стремления мои столь ничтожны, то разве Небеса отвернутся от меня?
Пришло письмо из дома – у меня появился внук. Сказать, что я не обрадовался, было бы просто не по-человечески. Однако я все же должен признаться: отликовав, сердце мое похолодело, и я не удержался, чтобы не пробормотать: «М-да! Родился еще один маленький полицейский!» Какой дед станет предрекать внуку что-то печальное, но кто читал все сказанное мной выше, тот, наверное, сможет меня простить? В богатых семьях дети – это надежда, а в бедных – обуза. Когда у самого в брюхе пусто, где уж задумываться о продолжении рода на десять тысяч поколений и изречениях вроде «добродетель хранит семью надолго, ученость передается из поколения в поколение»?
В моей маленькой трубке вновь появился табак; посасывая чубук, я размышлял над будущим. С появлением внука ответственность моя уже не ограничивалась деньгами на гроб. Сын по-прежнему был полицейским третьего разряда, как ему прокормить семью? О нем с женой я мог не заботиться, а вот о внуке? Сердце мое вдруг пришло в смятение, я ведь с каждым годом старел, а ртов в семье становилось все больше, и каждому нужна была своя пампушка! Я пару раз глубоко отрыгнул, в груди моей как будто копился гнев. Ладно, надо меньше думать, словами делу не поможешь! Годы человека имеют предел, а вот трудности передаются по наследству. От детей к внукам – десять тысяч лет нам светят одни пампушки!
Кабы дождь и ветер следовали прогнозам погоды, то неожиданных бурь никогда бы не случалось. Вот и проблемы, если бы приходили по нашему внутреннему плану, то и в помине не было бы помешательств. Пока я размышлял о внуке, умер мой сын!
И умер он не дома! Мне нужно было везти его тело из чужих краев.
Фухай, с тех пор как женился, очень хотел стать на ноги. Способности его были невелики, однако он знал, как выжать максимум из того, что было. Когда я уезжал в отряд по борьбе с контрабандой, он очень хотел поехать со мной, полагая, что на стороне больше шансов преуспеть. Я его остановил, опасаясь, что дело ненадежное, и если отец с сыном разом лишатся работы, то как тогда быть? Однако стоило мне уехать из дома, как он сразу же отправился в Вэйхай[18]. Там он зарабатывал на два юаня больше. При жизни на чужбине в одиночку, получать на два юаня больше не имело никакого смысла. Однако, когда бедняк хочет преуспеть, то часто, увидев деньги, не способен все хорошенько просчитать. Приехав туда, сын заболел, а на лекарства тратиться было жалко. Когда же он слег, то лекарства уже были бесполезны.
Когда я привез его останки на родину, на руках у меня не осталось ни юаня. Невестка стала молодой вдовой, да еще с грудным младенцем. Что мне было делать? На чужбину я уехать больше не мог, а у себя в городе меня даже в полицейские третьего разряда не взяли бы, мне было только пятьдесят, а я оказался в тупике. Я завидовал Фухаю – умер молодым, закрыл очи и ничто ему не ведомо. Вот если бы он дожил до моих лет, то в лучшем случае оказался бы в таком же положении, а скорее всего, в худшем! Невестка рыдала, рыдала до полусмерти, у меня же слез не было, мне было не выплакаться, я лишь ходил кругами по комнате и время от времени холодно усмехался.