— Не тушуйся, малыш, ешь, пока у тебя есть для этого зубы. Скоро я их вышибу, точняк.
Я съел. Стейк был жёстким. Стейк был восхитительным. Каждый кусок только сильнее разжигал аппетит.
Перси дошёл до последней пары камер. Он бросил в них мясо и начал пятиться назад тем же путём, каким пришёл, одной рукой звеня в колокольчик, а другой таща тележку и крича: «Аад! Аад!». Что, как я предполагал, означало «назад, назад». Теперь, казалось, никто не собирается хватать его, не говоря о том, чтобы поторопить. Отовсюду доносились причмокивания и чавканье.
Я съел всё, кроме прослойки жира и хряща, но потом съел и их. Хэйми тем временем откусил несколько кусочков стейка, затем улёгся на свой тюфяк, держа кусок на костлявом колене. Он смотрел на него с озабоченным видом, как будто удивляясь, почему не хочет есть. Увидел, что я смотрю, и протянул мясо мне.
— Хочешь? Еда не любит меня, а я не люблю еду. Должно быть, это всё грибы. Раньше, когда я работал на лесопилке, я обжирался ими. Съешь не те, и они сожгут тебе кишки. Со мной так и случилось.
Всё так, я хотел добавки; мой желудок всё ещё урчал, но у меня осталось достаточно самообладания, чтобы спросить, уверен ли он. Хэйми сказал, что уверен. Я быстренько взял его порцию, пока он не передумал.
Перси остановился перед нашей камерой. Он указал на меня одной из своих «расплавленных» рук: «Хелли уоче уии йеаа».
— Я не понимаю, — сказал я с набитым ртом, но Перси просто начал пятиться, пока не оказался за дверью. Он коротко позвонил в колокольчик, затем задвинул засовы: один, второй, третий и четвёртый.
— Он сказал, Келлин хочет тебя увидеть, — пояснил Хэйми. — Я не удивлён. Ты — цельный, но ты не такой, как мы. Даже твой акцент… — Он замолчал и его глаза расширились, будто его осенила идея. — Скажи ему, что ты из Уллума! Это сработает! Он на севере, далеко от Цитадели!
— Что за Уллум?
— Верующие! Их говор ни на что не похож. Скажи им, что уклонился от отравления!
— Я совершенно не представляю, о чём ты говоришь.
— Хэйми, не говори того, чего не следвает! — выкрикнул кто-то. — Ты валван!
— Заткнись, Стукс! — воскликнул Хэйми. — Этот паренёк собирается завратать меня!
На другой стороне коридора Йо встал и ухватился за прутья, так сильно, что побелели пальцы. Он улыбался.
— Ты, может, и не болван, но никто не собирается защищать тебя, Хэйми. У таких, как мы, нет защитников.
Для меня тюфяка не нашлось. Вообще, я подумывал забрать у Хэйми — он бы ни за что не смог мне помешать, — но потом сообразил: что за мысли такие лезут мне в голову… или кем я становлюсь? Я уже забрал его паёк, но, по крайней мере, он сам предложил. Кроме того, даже влажный каменный пол не мог помешать мне уснуть, не в моём состоянии. Я не так давно пришёл в себя после того, как провалялся без сознания Бог знает сколько времени, но меня охватила сильная усталость. Я попил из ведра, затем лёг на своей стороне камеры, если можно так сказать.
В соседней камере сидели двое мужчин: Фремми и Стукс. Они были молоды и выглядели крепкими. Не крупными, как Йота, но крепкими.
Фремми: «Малышке надо прилечь?»
Стукс: «Помутнело в глазах?»
«Эббот и Костелло[38] из Глубокой Малин, — подумал я. — И прямо в соседней камере — вот так повезло».
— Не обращай на них внимания, Чарли, — сказал Хэйми. — Ты поспи. Так случается со всеми после того, как с ними разберётся ночной дозор. Они высасывают это из тебя. Высасывают твою… не знаю…
— Жизненную силу? — спросил я. Мне казалось, будто мои веки налились свинцом.
— Точно! Именно её и именно так, как они делают! И тебя сюда принёс сам Келлин. Ты, должно быть, сильный, иначе эти ублюдки сделали бы из тебя яичницу. Я уже видел, как это происходит, о, ещё как видел!
Я хотел спросить, как долго он пробыл здесь, но смог только пробормотать что-то невнятное. Я подумал о спиральных ступенях, которые привели меня сюда, и мне показалось, что я снова сбегаю по ним следом за Радар. «Берегись тараканов, — подумал я. — И летучих мышей».
— Уллум, к северу от Цитадели! — Хэйми склонился надо мной, как и тогда, когда я очнулся в этой жопе. — Не забудь! И не забудь: ты обещал завратать меня!
Я не помнил, что давал ему обещание, но отключился, не успев сказать об этом.
Я проснулся от того, что Хэйми тряс меня. Это было лучше пощёчин. Моё «похмелье» прошло. Именно так это можно назвать, и каким образом мой отец проходил через это каждое утро в дни своего пьянства, было за гранью моего понимания. У меня пульсировало левое плечо; вероятно, я растянул его, когда упал с пьедестала, но всё остальное болело гораздо меньше.