— Хана, — сказал Хэйми. — Та, кто охраняет солнечные часы и сокровищницу. Хотя, если ты добрался до часов, значит она отлынивает от работы. Летучему Убийце это не понравится.
Я почти не слушал. То, что у Ханы есть дочь, поразило меня, главным образом потому, что я даже не мог представить, кто переспал с ней, чтобы произвести потомство.
— Рыжая Молли… ну ты понял, тоже великанша?
— Не такая, как её мать, — ответил Эммит дальше по коридору. — Но она большая. Она ушла в Кратчи, повидаться с роднёй. Ну, это страна великанов. Она вернётся и порвёт тебя, как грелку, если схватит. Но не меня. Я быстрый. Она медленная. Вот тебе то, чего не знает Джека: таять может, да не лёд; не фонарь, а свет даёт. Кто я?
— Свеча, — ответил Джека. — Это каждый знает, дубина.
Я не задумываясь произнёс:
— Игра не стоит свеч. Мой меч — твоя голова с плеч.
Тишина. Затем Йо сказал:
— Всевышний Бог, где ты такое услышал?
— Я не знаю. Кажется, слышал в детстве от моей мамы.
— Значит твоя мать была странной женщиной. Никогда больше так не говори, это плохая рифма.
Дальше по сырому коридору Глубокой Малин Домми начал кашлять. И кашлять. И кашлять.
Два или три дня спустя — здесь можно было только гадать, в темнице не существовало времени — Перси принёс нам завтрак, и в этот раз настоящий: связка толстых сосисок, которые он бросил через решётку. Девять или десять в связке. Я поймал свои на лету. Хэйми позволил еде упасть на грязный пол, затем поднял и вяло отряхнул связку. Он недолго смотрел на неё, затем опять бросил на пол. В этом виделось ужасное сходство с поведением Радар, когда та была старой и умирающей. Хэйми вернулся на свой тюфяк, подтянул колени к груди и отвернулся к стене. Напротив нас Йо сидел на корточках у решётки камеры и грыз свою связку сосисок посередине, двигаясь то влево, то вправо, будто пожирал початок кукурузы. Его борода блестела от жира.
— Давай, Хэйми, — сказал я. — Попробуй съесть хотя бы одну.
— Если он не хочет, брось их сюда, — сказал Стукс.
— Мы мигом о них позаботимся, — сказал Фремми.
Хэйми развернулся, сел и положил свою связку сосисок себе на колени. Он взглянул на меня.
— А это обязательно?
— Конечно, Бесполезный, — сказал Йо. У него уже осталось по одной сосиске с каждого конца. — Ты знаешь, что бывает, когда они дают сосиски.
Сосиски окончательно остыли, и внутри остались сырыми. Я вспомнил историю, которую прочитал в интернете, о парне, который обратился в больницу с жалобами на боли в животе. Рентген показал, что у него в кишечнике огромный солитёр. От употребления плохо приготовленного мяса, говорилось в посте. Я попытался выкинуть это из головы (почти безуспешно) и приступил к еде. Я хорошо представлял, что означают сосиски на завтрак: время игр.
Перси попятился обратно по коридору. Я снова поблагодарил его. Он остановился и поманил меня своей «расплавленной» рукой. Я подошёл к решётке. Из каплевидного отверстия, которое теперь было его ртом, хриплым шёпотом донеслось: «Ние оой соуи воосы!»
Я помотал головой.
— Я не понима…
— Ние оой соуи воосы!
Затем он вышел вместе со своей пустой тележкой. Дверь захлопнулась. Засовы закрылись. Я повернулся к Хэйми. Он справился с одной сосиской, откусил от второй, подавился и выплюнул кусок в ладонь. Встал и бросил его в отхожую дыру.
— Я не понял, что он хотел мне сказать, — произнёс я.
Хэйми взял нашу жестяную кружку и потёр об остатки своей рубашки, как яблоко. Затем уселся на свой тюфяк.
— Подойди сюда. — Он похлопал по одеялу. Я сел рядом с ним. — Теперь сиди смирно.
Он огляделся по сторонам. Фремми и Стукс переместились в дальний конец своих убогих тесных апартаментов. Йота был поглощён своей последней сосиской. Из других камер доносились звуки чавканья, отрыжки и причмокивания. Очевидно, решив, что за нами никто не наблюдает, Хэйми растопырил свои пальцы — что он мог сделать, будучи цельным человеком с нормальными ладонями вместо плавников — и запустил их мне в волосы. Я отшатнулся.
— Неа, неа, Чарли. Сиди смирно.
Он вдавил пальцы в мой скальп и дёрнул за волосы. Тучи грязи посыпались вниз. Меня это не смутило (проводя дни в камере, гадя и мочась в дыру в полу, вы как бы теряете свои лучшие чувства), но всё равно было ужасно осознавать, насколько я грязен. Я чувствовал себя другом Чарли Брауна, Грязнулей.[41]
Хэйми поднял жестяную кружку, чтобы я мог посмотреть на своё размытое отражение. Как парикмахер показывает вам вашу новую причёску, только кружка была не только округлой, но и помятой, поэтому я будто смотрелся в кривое зеркало. Одна сторона моего лица была больше другой.