Хейми шел с Йотой, который постоянно толкал плечом моего тощего сокамерника и заставлял его спотыкаться. С моих губ сорвалось:
— Прекрати это.
Глаз взглянул на меня, улыбаясь.
— Кто умер и сделал тебя божеством?
— Прекрати, — повторил я. — Зачем дразнить товарища по несчастью в этом гнусном месте?
Это было совсем не похоже на Чарли Рида. Этот парень скорее сказал бы что-то вроде «хватит валять дурака», чем то, что только что слетело с моих губ. И все же это был я, и улыбка Йоты сменилась выражением озадаченного раздумья. Он отдал честь в британском стиле — поднес тыльную сторону своей большой ладони к низкому лбу — и сказал:
— Слушаюсь, сэр. Посмотрим, как ты будешь командовать мной с полным ртом грязи.
Потом он снова повернулся вперед.
Глава двадцать вторая
Игровое поле. Аммит. Помывка. Торт. Газовые лампы
Мы поднялись по лестнице. Конечно, мы это сделали. Когда тебя держат в Глуби Малейн, лестница кажется дорогой жизни. После десяти минут подъема Хейми стал задыхаться. Глаз схватил его за руку и потащил вперед.
— Давай, давай, Бесполезный! Не отставай, или папочка тебя отшлепает!
Мы подошли к широкой лестничной площадке перед двойными дверями. Один из двух ночных солдат, возглавлявших этот гребаный парад, поднял руки вверх, и двери распахнулись. За ними находился другой, более чистый и светлый мир: коридор, выложенный белой плиткой, с газовыми лампами, отполированными до глянцевого блеска. Коридор представлял собой уходящий вверх пандус, и когда мы шли по нему в необычно ярком свете (он заставлял меня щуриться, и я был не одинок), я почувствовал запах, знакомый по десяткам раздевалок: хлорка, которую наливают в дозаторы в писсуарах, и дезинфицирующая жидкость на полу душевых кабинок.
Знал ли я тогда, что означает «игровое время»? Да, знал. Понимал ли я, что такое «Честные игры»? Скорее нет. В камерах нам приходилось только есть, спать и разговаривать. Я был осторожен с вопросами, желая сохранить видимость того, что я из религиозной общины Уллума, и гораздо больше слушал, чем говорил. Но меня все равно поразил этот уходящий вверх коридор, который выглядел — почти — как часть современного спортивного комплекса в одном из тех многочисленных кампусов, где спорт считается важным делом. Лилимар превратился в развалины — черт возьми, как и весь Эмпис, — но этот коридор выглядел впечатляюще, и мне показалось, что он ведет к чему-то еще более грандиозному. В этом я не ошибся.
Мы проходили мимо дверей, над каждой из которых висела газовая лампа под колпаком. На первых трех дверях были таблички «ПЕРСОНАЛ». На следующей — «ОБОРУДОВАНИЕ». На пятой — «АДМИНИСТРАЦИЯ». Минуя их (настоящий Чарли в хвосте)[215], я взглянул на табличку «АДМИНИСТРАЦИЯ» краем глаза, и она превратилась в такое же переплетение рунических символов, какое было на водительском удостоверении Полли, когда Келлин показал мне его. Я повернул голову, оглянувшись ровно настолько, чтобы увидеть, как это случится снова, и тут мне на плечо опустилась гибкая палка. Не слишком сильно, но достаточно, чтобы остудить любопытство.
— Топай, детка.
Впереди коридор заканчивался всплеском яркого света. Вслед за остальными я вышел на игровое поле — и какое это было поле! Я озирался по сторонам, как та самая деревенщина из Уллума, которой я притворялся. Я пережил много потрясений с тех пор, как вышел из туннеля между моим миром и Эмписом, но никогда до этого момента мысль, что я, должно быть, сплю, не приходила мне в голову.
Огромные газовые лампы на похожих на подносы подставках, которые я уже видел снаружи, обрамляли чашу стадиона, какой могла бы гордиться бейсбольная команда «Тройного А»[216]. Они выстреливали в небо яркие потоки бело-голубого огня, которые отражались от всегдашних низких облаков.
Небо. Мы были снаружи.
И там была ночь, хотя для нас день только начинался. Это имело смысл, если наши скелетообразные тюремщики не выносили дневного света, но все равно было странно осознавать, что мои обычные ритмы бодрствования и сна перевернулись с ног на голову.