— Прости меня, я не хотел бередить старые раны, — повинился Доктор Тондресс. — Но, быть может, и я смогу помочь тебе?
— В твоих ли это силах, человек?
Вместо ответа Доктор поднял руку и мягко провёл ладонью по воздуху, приоткрывая для себя завесу памяти этого удивительного мастера. И увидел он, что некогда сердце Кузнеца пылало любовью к людям, но те залили его болотной водой предательства и разочарования. И с тех пор с каждым днём это пламя понемногу угасало, а сейчас и вовсе едва теплилось. И по мере того, как иссякал его внутренний огонь, иссякало и его мастерство: руки больше не могли держать молот и раздувать меха, а мысль — творить чудо. И потому он теперь сидит у этого костра, что внутреннего пламени у самого почти не осталось. А коли совсем угаснет огонь в сердце, то и Кузнец навеки обратится в камень.
Доктор Тондресс открыл свой саквояж, который он, конечно же, взял с собой, полистал книгу, полученную в дар от Дедушки Добра, и едва ли не подпрыгнул от радости, обнаружив рецепт эликсира, способный помочь сердцу Кузнеца пылать, как прежде.
Смешав в глиняном горшке почти все нужные ингредиенты, он поставил его прямо в середину костра — тот удивительным образом не обжёг Дока и не опалил одежду, а с небывалым рвением накинулся на глиняный горшок. Огонь проникал внутрь, напитывал собой снадобье, наполнял его своей мощью и живительной силой, а оно бурлило, разрасталось и стремилось на волю.
Горшок затрясся, задрожал, завертелся вокруг своей оси и лопнул, разлетаясь на крупные осколки, а эликсир, напоенный огнём, взвился к своду пещеры — яркий, радостный, разбрасывающий вокруг себя снопы искр, неугомонный и безудержный. Однако стоило только Доктору Тондрессу подставить руку, как волшебное снадобье послушно опустилось в его раскрытую ладонь.
— Возьми, Кузнец, — Доктор Тондресс с улыбкой вложил эликсир в руки мастера. — Выпей, и ты вернёшь то, что когда-то утратил.
Тот молча принял снадобье и залпом выпил жидкий огонь, вложив в этот глоток последние крупицы веры в доброе человеческое сердце. Несколько мгновений не происходило, казалось, ничего, но глаза мастера понемногу оживали — в них вновь загорались искорки света и тепла. Кузнец распрямился и потянулся — Доктору пришлось отскочить к дальней стене пещеры, чтобы не быть пришибленным могучей рукой, — поднялся и сделал глубокий вздох, будто бы впервые за долгие годы мог дышать полной грудью. Силы вновь текли по жилам мастера, как воды горной реки, — бурным, стихийным, сбивающим с ног потоком.
Не сказав ни слова, Кузнец одной рукой поднял тяжёлую наковальню, которая служила ему сиденьем, взял в другую руку молот и пошёл из пещеры прочь. От каждого его шага земля под ногами ходила ходуном, и Доктор Тондресс, схватив пегаса за уздечку, поспешил следом, опасаясь обрушения сводов пещеры.
Кузнец тем временем, оставив молот и наковальню прямо на земле, сволакивал на плато сухие деревья и разжигал огонь в невесть откуда взявшемся горне. Доктор же с почти детским восторгом заметил, что на Кузнеце появился прочный фартук из плотной кожи и такие же рукавицы, а морщины на лице, прежде глубокие, почти изгладились.
— Я могу чем-то помочь? — крикнул Доктор Тондресс.
— К мехам! — скомандовал мастер, и Док тут же бросился выполнять поручение, чувствуя в себе необычайный прилив радости и энергии. Однако меха, пригодные для Кузнеца, оказались совершенно неподъёмными для Доктора, и ему пришлось проявить смекалку: Док подавал знак, а Луч крыльями наполнял меха воздухом.
Пока огонь в горне разгорался, Кузнец внимательно осмотрел копыта Луча и взялся за каёлку[14]. Несколько точных и сильных ударов, и из горы под ноги Кузнецу посыпались ровные брусочки руды — одинаковые по форме, но различные по цвету, всего около ста штук. Мастер перебирал эти брусочки, какие-то оставлял, какие-то откладывал в сторону и соединял меж собой. Вскоре у него осталось всего шестнадцать толстых брусков, в каждом из которых было пять слоёв: один слой блестел, словно золото, во втором Доктор угадал серебро, третий слой был прозрачен, но сверкал на солнце, словно россыпь бриллиантов, четвёртый напоминал своими прожилками благородный малахит, а вот пятый — изменчивый, текучий и подвижный — Док так и не смог распознать.
Пока Кузнец работал, Доктор Тондресс будто позабыл о времени — так заворожило его искусство этого мастера. Каждый из шестнадцати заготовок Кузнец калил в горне добела, затем вынимал клещами, клал на наковальню и ударял молотом, переворачивал и снова ударял — от этих ударов летели искры-молнии и содрогалось небо. Сгустились тучи и разразилась сильная гроза, но волшебный огонь в горне продолжал гореть. Постепенно каждый брусок принимал форму подковы, а когда она была полностью готова, Кузнец клещами опускал её в горный ручей, вода в котором бурлила и пенилась от раскалённого металла.
14
Каёлка, кайло, кайла — инструмент, которым горнорабочие отбивают, откалывают руду. Сказка новая, публикуется впервые =)