X. Патати, патата
В этот раз Виолетта уходила не такая печальная; надежда снова ей улыбалась. На дворе, как и накануне, сидели фрейлины и пряли свою вечную пряжу.
— Ну-ка, искусный музыкант, покажи-ка нам ещё какую-нибудь штучку.
— Чтоб вам понравиться, извольте, — отвечала Виолетта и шепнула: — Патати, патата; гляди хорошенько и увидишь!
В ту же минуту кумушка-белка бросила орех наземь, и на дворе появился театр марионеток. Поднимается занавес, и представление начинается. Сцена представляет судебную палату: заседание Роминагробиса. В глубине возвышается трон, покрытый алым бархатом, усыпанным, точно звёздами, золотыми когтями. На этом троне восседает судья — жирный кот с весьма почтенной физиономией, несмотря на то, что на его длинных усах видны остатки сыра. Взглянув на кота, погружённого в самого себя, с заложенными в рукава руками, с закрытыми глазами, вы бы подумали, что судья спит, если б не были уверены, что правосудие не дремлет в царстве кошек.
В стороне стоит деревянная скамья, и к ней прикованы три мыши, у которых, в видах предосторожности, вырваны зубы и обрублены уши. Мышей подозревают — или, что в Неаполе то же самое, их обвиняют — в том, что они слишком долго глядели на кусок свиного сала. Против подсудимых прибита доска, обтянутая чёрным сукном, на котором золотыми буквами начертано следующее изречение знаменитого поэта и волшебника Вергилия:
Уничтожайте мышей и берегите кошек!
Под доской стоит прокурор — ласочка с низким лбом, красными глазами, острым языком и, приложив одну руку к сердцу, говорит прекрасную речь, в которой, во имя закона, просит задушить мышей. Речь её течёт, словно вода из фонтана: она таким нежным, в душу проникающим, голосом умоляет, требует смерти этих ужасных маленьких созданий, что присутствующие в самом деле возмущаются их ужасному поступку. Казалось, что мышки вовсе не исполняют своих обязанностей, не подставляя в ту же минуту своих виновных головок, чтоб скорей унять волнение и слёзы этой превосходной ласочки, у которой так много слёз в глотке.
Когда прокурор кончил свою погребальную речь, с места поднялась только что отнятая от груди молодая крыса. Уже она протёрла очки, сняла шапку и отряхнула воротнички, собираясь говорить защитительную речь, как вдруг из уважения к свободе защиты и в интересе подсудимых кот запретил ей говорить. Тогда господин Роминагробис торжественным голосом выругал подсудимых, свидетелей, общество, землю, небо и всех крыс; после этого он накрылся и объявил приговор по которому присудил этих виновных животных повесить в текущую же сессию, конфисковать все их имения, уничтожить самую память о них и взыскать все убытки: за содержание под арестом взыскивать по разу каждые пять лет. Надо ведь и с разбойниками поступать гуманно.
Когда фарс был сыгран, занавес опустился.
— Как это натурально! — крикнула Звонкая Монета. — Правосудие кошек схвачено ловко. Пастух или волшебник, кто бы ты ни был, продай мне эту усыпанную звёздами палату!
— Опять за ту же цену, маркиза, — сказала Виолетта.
— Так, значит, до вечера! — заметила маркиза.
— До вечера! — ответила Виолетта.
И тихо прибавила:
— Можешь ли ты мне заплатить за всё зло, которое сделала!
Пока на дворе шло представление, белка не теряла времени. Рыская по крышам, она наконец нашла Перлино, который в саду ел фиги. С крыши кумушка-белка соскочила на дерево, а с дерева на куст, делая всё скачки, она очутилась возле Перлино, который играл в морру[9] со своей тенью (самое удобное средство всегда выигрывать).
Белка сделала ловкий прыжок и подсела к нему с важностью нотариуса.
— Друг, — сказала она, — конечно, одиночество имеет свои прелести, но повсему видно, что ты не особенно весел. Не сыграем ли мы одну партию?
— Эка! — сказал, зевая, Перлино, — у тебя слишком короткие пальцы и к тому же ты зверушка.
— Короткие пальцы не всегда недостаток, — заметила белка. — Напротив, я видала, что многих вешали именно за то, что у них были длинные пальцы, а что касается до того, что я зверёк, господин Перлино, то я, по крайней мере, весёленький зверёк. Это лучше, чем быть таким умником и спать, как соня. Если когда-нибудь счастье будет стучаться ко мне в дверь, я всегда отворю ему.
— Говори яснее, — сказал Перлино. — Вот уже два дня как что-то странное происходит во мне: голова тяжела и на сердце тоска, а по ночам дурные сны. Откуда всё это?
— Поищи! — сказала белка. — Не пей вовсе, так и не заснёшь, а не заснёшь, так кое-что и увидишь. Ну прощай же, будь умницей.
После этих слов белка вскочила на ветку и исчезла.
С тех пор, как Перлино жил взаперти, рассудок возвратился к нему; ничто так не располагает к злости, как скука вдвоём, и ничто так не располагает к доброте, как скука наедине. За ужином Перлино разглядел физиономию и улыбку Звонкой Монеты; он был весел, по обыкновению, но всякий раз, когда ему подносили чашу с усыпительным напитком, Перлино подходил к окну, будто для того, чтобы полюбоваться красотой вечера, и каждый раз выливал золотой напиток в сад. Сказывают, что яд упал на белых червей, что рылись в земле, и с тех пор майские жуки стали золотыми.
XI. Благодарность
Проходя в свою комнату, Перлино заметил молодого музыканта, который смотрел на него очень грустно, но Перлино ни слова не сказал ему; он спешил остаться один, чтоб видеть, как постучится в дверь счастье и под каким видом оно войдёт к нему. Его беспокойство не было продолжительно; он ещё не ложился в постель, когда услыхал тихий и жалобный голос. Это была Виолетта, которая в самых нежных словах напомнила ему, как её молитвам он был обязан жизнью, а между тем позволил себя похитить, тогда как она искала его с такими страданиями, от которых да избавит Бог всякого. Виолетта самым трогательным образом рассказала ещё, как в продолжение двух ночей она не спала у его дверей, как, добиваясь этой милости, она отдала без слова чисто королевские сокровища и как эта последняя ночь была концом её надежд и концом её жизни.
Слушая эти слова, которые просились прямо в сердце, Перлино показалось, что его пробудили от сна. Точно облако рассеялось перед его глазами. Он тихо отпер дверь и позвал Виолетту; она кинулась в его объятия, рыдая. Он хотел говорить, она ему закрыла рот; всегда веришь, кого любишь; на свете бывают такие счастливые минуты, когда плачешь, ничего не желая.
— Уедем! — сказал Перлино. — Выйдем из этого проклятого замка.
— Не так-то легко уехать, сеньор Перлино, — отвечала белка, — Звонкая Монета не упускает добровольно то, что держит в руках; чтобы вас похитить, мы уже истратили все наши талисманы. Одно чудо может спасти вас.
— Может быть, я найду средство, — сказал Перлино, к которому возвращался разум, точно сила к деревьям весною.
Он взял рожок, в котором был волшебный порошок, и вместе с Виолеттой и тремя друзьями пришёл на конюшню. Там он оседлал лучшую лошадь и, тихо ступая, подъехал к сторожке, где спал тюремщик с ключами за поясом.
При шуме шагов тюремщик проснулся и хотел кричать, но едва он успел открыть рот, как Перлино бросил в него столько золотого порошку, что чуть не задушил тюремщика. Тюремщик не пожаловался на это; напротив, он принялся улыбаться и, снова усевшись в кресло, закрыл глаза и подставил руки. Взять связку ключей, отворить решётку, затворить её три раза и бросить ключи в пропасть, чтоб навсегда запереть алчную в своей тюрьме, всё это было для Перлино делом одной минуты. Бедный ребёнок ни во что не счёл замочной скважины. Для алчности довольно и такого пространства, чтобы вырваться из убежища и овладеть человеческим сердцем.
Наконец они в дороге, двое на одной лошади. Перлино впереди, Виолетта сзади. Она обвила руки вокруг своего возлюбленного и сжимала его очень сильно, чтобы увериться, бьётся ли его сердце. Перлино часто поворачивал голову, чтобы увидеть лицо милой госпожи и найти улыбку, которую он всё боялся потерять. Куда девались страх и осторожность? И если б не белка, которая несколько раз подбирала поводья, чтоб помешать лошади упасть и разбиться, кто знает, быть может, путешественники и по сю пору были бы в дороге.
9
Морра — игра, в которой каждый из играющих показывает один или несколько пальцев: партнёр должен угадывать число пальцев.