Её тень приближается к окну — взглянуть на Хиросиму.
— Мне многого жаль, Синигами-сэнсэй. Я не выйду замуж, не рожу детей. Но больше всего — что я не сделала тысячу журавликов. Начни чуть раньше… я бы успела.
Я подхожу к ней — шаркающей походкой горбуна, согнувшись, словно для прыжка. Ничего не поделаешь… такой образ. Прилично сложностей, зато устрашающе.
— Я умею превращаться в людей, Садако-сан. Я появлюсь как врач и расскажу о твоём последнем желании, тогда подруги доделают оставшиеся триста пятьдесят шесть журавликов. Их похоронят вместе с тобой… разумеется, если ты хочешь[41].
Она приходит в дикий восторг. Что ещё надо призраку двенадцатилетней девочки?
— Хочу, конечно хочу! — Садако хлопает в ладоши. — Благодарю, Синигами-сэнсэй.
Она улыбается — первый раз с того момента, как умерла. Я протягиваю руку.
— Нас ждут в царстве теней, Садако-сан. Я провожу тебя туда.
Мы выходим из палаты. Идём по коридорам госпиталя. Привидение в застиранной больничной робе и Смерть, одной дланью держащая руку мёртвой девочки, а в другой зажавшая золотистого бумажного журавлика. Садако тихо поёт «Коджо ноцуки» — песню, популярную в ту же эпоху Хэйан, когда фрейлины мастерили цветы из бумаги. Призраки отвешивают ей поклоны, среди косарей в Хиросиме много хибакуся — переживших бомбардировку и умерших от её последствий.
До Бездны не так уж далеко — она рядом. Внезапно Садако обрывает песню.
— У меня последняя просьба, Синигами-сэнсэй.
— Я внимательно слушаю, Садако-сан.
— Я хочу поговорить с тем лётчиком, сбросившим бомбу.
— Боюсь, это невозможно, Садако-сан. Живые не видят и не слышат мёртвых…
Я останавливаюсь, и напряжённо думаю.
— …но я сделаю это за тебя.
— Как!?
— Я приду к лётчику в твоём облике. И задам вопросы. Сколько бы ни прожил Пол Тиббетс, призрак мёртвой японской школьницы, явившийся к нему ночью, он запомнит навеки. Поверь мне, обычно такие беседы мало кому нравятся. Будь я продюсером, я бы на этом жанре воздвиг целую индустрию фильмов ужасов.
Она улыбается. В уголках глаз нет слёз.
— Спасибо, Синигами-сэнсэй.
— Не за что, Садако-сан. Я обожаю пугать людей. Видишь, какие у меня зубы?
…Спустя много лет я часто думал: зачем я забрал её? Почему не подождал? Да, конечно: беби Адольф выбил меня из колеи. Кто на якитори обжёгся, тот и на суши дует. Но лучше бы я позволил Садако сделать тысячу бумажных журавликов.
Я не повторю этой ошибки. Больше никогда не повторю.
Глава 7
Последняя вечеря
(Дом Страданий у метро «Выборгская»)
…У него чертовская проницательность. Впрочем, я давно это отмечал.
— Да, теперь я на сто процентов уверен — ты собираешься меня бросить.
Пронизывающий взгляд. Он холоден и подозрителен.
— С чего ты взял? — картинно удивляюсь я.
На языке жжение, как от перца.
— Сегодня пир горой, будто у меня день рождения, — сухо констатирует Илья. — Мы вчера поругались. А тут ты притащил про́клятые тобой гамбургеры, торт с кремом, чуть не полведра мороженого плюс два литра газировки. На семерых хватит. Очень странно…
Вот ведь чудовище мелкое. Опять придётся оправдываться.
— Слушай, на дворе Новый год, — лучезарно улыбаюсь я. — Почему бы тебе…
— Новый год — через две недели, — перебивает Илья. — Как говорила бабушка, «в декабре его даже алкаши не празднуют». Может, рискнёшь придумать версию получше?
Так, надо срочно его отвлечь.
— Вот интересно, — смотрю я в потолок. — Значит, по-вашему, в середине декабря Новый год отмечать глупо, а в середине января — самое оно. Классик прав, умом вас действительно понимать не надо. Сначала вы едите оливье под бой курантов, а через две недели — тот же салат на другой Новый год, по старому стилю. Но зачем сокращать удовольствия? Накрывайте столы на еврейский суккот, мусульманский навруз — и не забудьте вавилонские новогодние празднества, когда готовили салат с сердцем поверженной богини Тиамат, а бог Мардук пролетал по небу на своей колеснице!
41
12-летнюю Садако Сасаки действительно похоронили вместе с тысячей бумажных журавликов. В 1958 г. в парке Хиросимы была установлена статуя девочки, держащей в обеих руках журавлика. Такая же статуя есть и в США.