Вот тут-то все и растерялись.
Упаковавшись бабками и барахлом по самое никуда, народ загулял и запил пуще прежнего.
До этого безобразия в старой жизни я был безработным. На хлеб зарабатывал тем, что «гонял королей» на полумертвой «копейке». В первые же дни эпохи Великой раздачи я пошел к таинственной кормушке и выбрал себе белый лимузин, навороченный какой-то. Но ездить стало невыносимо, в городе случилась тотальная пробка.
Наконец, народ, истощенный изобилием и беспредельным пиром, как-то умудрился проспаться и крепко задуматься. Всех вдруг крепко достал нежданный коммунизм. Что с ним делать, как дальше жить? Все есть, но жажда жадности, богатства, славы, признания и вообще счастья, как такового, ушла от всех, без исключения.
Внешний мир тоже сильно растерялся. Вначале, прознав о чуде, к нашей дырке ринулись оккупанты со всех сторон света, но наткнулись на невидимую преграду. Ни облететь, ни объехать, ни подползти, ни пробить. Мы выходим за нее беспрепятственно, а они никак не войдут. Не подпускает к себе дырка чужаков, а мы уже обожрались и крепко захворали. «Дырочная депрессия», - сказал все тот же городской умник. Однажды по городскому телевидению выступил некто крепкий, лысый, руки все в наколках.
- Дорогие горожане! – дальше он в выражениях не стеснялся. - Братва и сеструхи! Я вам так скажу, барахло надо вернуть, ну его в пизду! Мы так все подохнем, надо свалить все нахапанное в это очко, да и начать жить, по старинке, а то век воли не видать!
- Дело говорит, - сказал я жене, окаменевшей у телевизора, будто статуя свободы, в бигудях и с плойкой в поднятой руке.
- Ага! Щаас! Разбежались все! Все вернем и опять будем жить ниже канализации, - зло прошипела моя статуя семейной независимости.
- А что за мужик то? Блатной какой, авторитет что ли? - спросил я.
- Мэр это наш! Темнота, ты же политикой не интересуешься.
- А! Вон оно что?! Солидный дядька, сразу видно, хозяин нашей жизни. Так что делать будем, мать?
Народ подумал, понервничал и решил, что мэр все-таки прав. Конечно, к рукам у людей прилипло немало.
Машину я возвращать отказался. Сказал, что сам прыгну вместе с ней. Впрочем, особенного давления с чьей-либо стороны и не было. Однако вернули много, много дармового барахла и стали пытаться жить по-прежнему. Дыра, к всеобщему удивлению, значительно уменьшилась и перестала плодоносить. Внешний мир наконец-то получил к нам доступ. Живем туризмом. У меня теперь пассажиров навалом, но вожу я их не ради денег, а так, из удовольствия, всегда приятно пообщаться с новыми людьми. Жена моя открыла банк и еще кучу каких-то ТОО и ИЧП. Руки у нее всегда липче, чем у меня. Я в ее дела не лезу. Видимся изредка, да и только в кровати.
Чудеса стали происходить реже, но… Вот, к примеру, непонятная война в соседском детском саду, да и эта молочница странная ходит, орет, как мула -передвижник. А чего орать-то? С таким голосом надо дома сидеть. Да и потом, у нас у всех давным-давно молокопровод, вино-водкопровод, полное изобилие. Я так любил песню своего хромированного «ЗИМа», а теперь из-за этой дуры будильник мне не нужен. Ну, не вписывается он в музыку теперешней жизни.
4-я ГИДРОУТОПИЯ.
В 69-й палате нежданно-негаданно умер пациент по кличке Велямир Бубликов. В наволочке его подушки санитары обнаружили тетрадь и отдали ее главврачу Володе Осторжецкому.
Психиатр Володя закрыл дверь на ключ и достал бутылку раритетного коньяка «Вайнах», подаренную родителями одного из больных. И где они ее выкопали? Это же напиток ныне несуществующей страны все равно, что вино из подвалов мифической Атлантиды.
Хряпнув с горла, Володя зажевал нерезанной палкой московской колбасы.
Старинная тоненькая тетрадь в 12 листов. Полотняная Заводская Бумажная Фабрика, Артикул С 1. На салатной обложке, поперек таблицы умножения, вполне здоровым мужским почерком, было написано:
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ОПЕРА «4-Я ГИДРОУТОПИЯ».
Дурт и Адварп - два витязя блудных
В поле безбрежном скакали к закату,
Пики спустив к половине шестого,
Подвигов жаждя, топтали пшеницу.
Где-то за кромкой немых горизонтов,
У гордых подножий великих Домбасов,
Строгие воины, шахтерские гномы
Рать подымали на орков Кавказских.
Где-то за лесом резонансной фанеры
Сурь (перечеркнуто, написано: «Срань!!» опять перечеркнуто и крупными буквами) РУССЬ погибала под игом жидовским.