Почти одновременно с лектикой к храмовым ступеням подъехало несколько всадников. Впереди их был архонт. Он соскочил с лошади, отдал поводья следовавшему за ним молодому воину, сопровождаемый двумя спутниками вбежал на первые ступеньки и остановился, обернувшись к выходившему из носилок Адриану.
Опираясь на рабов, державших его под руки, тот стал медленно подниматься по лестнице; рабы несли за ним сосуд с замороженным вином, складное кресло, какие-то шкатулки, огромные опахала из страусовых перьев, такие же яркие и перегруженные золотом, как драгоценные восточные одежды, облегавшие его расплывшееся тело.
Адриан не любил римского платья — оно унижало его. Один из самых богатых людей Рима, он должен был бы носить самую простую одежду, — он не имел права украсить свою тогу пурпурной каймой[78] несмотря на то, что сенаторы заискивали перед ним.
С подчеркнутой фамильярностью он поздоровался с архонтом, кивнул его спутникам, отстранил рабов, державших его под руки, приказал подать себе трость и, стуча ею по мраморным ступеням, стал подниматься.
— Любопытно посмотреть, как у вас происходит освобождение рабов, — обратился он к архонту. — Ты тоже будешь принимать участие в этой церемонии?
— Да, но, к сожалению, я опоздал, — ответил тот. — Меня задержали спешные дела. А ты, вероятно, случайно проезжал мимо?
— Случайно. И, как видишь, решился на подвиг — подняться по этой ужасной лестнице. — Он указал тростью на дверь святилища. — Там, кажется, и дочь Эксандра? Замечательная девочка! Немного дикая, но, может быть, это и составляет ее прелесть.
Архонт промолчал. Подобная манера говорить о дочери уважаемого гражданина казалась ему неприличной.
— Обратил внимание на ее бедра? — продолжал Адриан. — Какая гибкость линий!
Он остановился и шумно вздохнул:
— Ну, я не завидую жрецам, которые каждый день ходят по этой лестнице. Но они сами виноваты, что так высоко поместили Деву.
Архонт сделал вид, что не расслышал шутливого замечания.
Они вошли в храм. Прекрасный продолговатый зал был полон смягченным светом. Небольшая группа людей, явившихся для совершения акта, терялась в громадности здания. Голоса гулко раздавались в прохладной пустоте и шорохами дробились о гладко отполированные стены, украшенные величественными пилястрами.
Адриан и архонт приблизились к собравшимся. Церемония еще не кончилась. Эксандр доканчивал чтение предложенного ему документа и передал его дамиургу, поставившему под ним свою подпись. Затем подписались два других чиновника и шесть человек из числа сопровождавших Эксандра людей.
Нарушая порядок торжественного собрания, Адриан поздоровался с Эксандром и подошел к его дочери.
— Когда я только что вошел в храм и взглянул на тебя, мне показалось, что я вижу Ифигению! Но было бы нехорошо, если бы ты оказалась на ее месте: ведь той пришлось жить здесь, когда страна была почти пустынной. Не знаю, согласился ли бы теперь кто-нибудь на это. Вспомни, ведь на берег не допускался ни один мужчина!
Девушка смутилась. Такие слова в храме богини Девы были святотатством. Воспользовавшись тем, что начали вслух читать акт, она отошла в сторону и стала рядом с отцом.
Голос дамиурга звучал отчетливо и громко:
«Эксандр, сын Гераклида из Херсонеса, продал на следующих условиях человека, хиосца по происхождению, по имени Главк. Продажная цена — три с половиной мины серебра, как это обусловлено между Главком и божеством. Он станет свободным на всю жизнь и не подлежит перепродаже. Он вправе располагать собой, как угодно, под условием жить в Херсонесе. Поручителями являются Диодор, сын Геракона, и Никиас, сын Трасея, из Херсонеса.
Если кто-либо сделает попытку обратить Главка в рабство, Эксандр и поручители должны будут удостоверить действительность его продажи божеству. Если они этого не сделают, они, согласно договору, подлежат преследованию по закону. Всякий, встретивший в этом случае Главка, может силой вернуть ему свободу и за это не будет подлежать никакому суду и наказанию.
Акт продажи хранится у ольвиополита Кафисона, сына Эвклида, и Менексена, сына Дамократа»[79].
— Теперь ты — свободный человек, — обратился к Главку Эксандр. — Ты можешь делать, что хочешь. Но так как ты привык к нам, то мы и обусловили в документе, что ты останешься в Херсонесе. Ты будешь жить у нас по-прежнему, но за свои труды будешь получать вознаграждение, как это подобает вольноотпущеннику.
78
Узкую пурпурную кайму на тоге носили лица, занимавшие значительные государственные должности — преторы, курульные эдилы, некоторые жрецы. Будучи избраны в сенат, они заменяли ее широкой каймой.