Дельфийские бронзовые столики, имевшие вид треножников, украшенные изысканными изображениями, служили для выставки великолепных ваз, старинных танагрских статуэток, золотых чеканных кубков. Из корзин, обтянутых золоченой кожей, выглядывали сафьянные футляры пергаментных и папирусных свитков с прикрепленными к ним ярлычками, указывавшими имя автора и название книги[88]. В глубине комнаты виднелся огромный стол, заваленный деловыми документами и табличками, заставленный тяжелыми ларцами, где хранились более важные документы.
Кроме рабов, в комнате никого не было: вероятно, Люций уже успел пройти во внутренние покои. Эксандр решил поискать его в перистиле[89]. Но в это время заиграла музыка, из открытых дверей триклиния[90] вышла процессия рабов, и распорядитель пира от имени своего господина стал приглашать гостей к обеду.
В старые времена, когда хороший вкус еще властвовал в обществе и когда хозяин приглашал к себе избранных гостей, а не толпу, он всегда держался правила, что число обедающих должно быть не больше числа муз[91]. Теперь же этот обычай уже давно не соблюдался, и потому в триклиниях не ограничивались, как раньше, тремя столовыми ложами[92]. У Адриана их было шестнадцать, и они располагались наподобие сигмы[93] вокруг нескольких больших столов. Великолепные ткани и подушки покрывали ложа; низкие, изогнутые мягкие спинки отделяли каждые три места. Расположение их вокруг стола позволяло рабам прислуживать с незанятой стороны, принося и унося кушанья. Другие невольники, стоявшие за ложами, готовились разливать вино, обносить им гостей и убирать опустошенные кубки.
Удивленные отсутствием хозяина, гости медлили располагаться у стола, пока распорядитель пира настойчиво не пригласил их к этому. Люций вышел и лег на среднем почетном месте. Он сбросил тогу и остался в тунике темно-красного цвета, затканной серебряными ветками. Около него расположились наиболее знатные гости и несколько женщин. Одна из них наклонилась к нему и, смеясь, рассказывала что-то. Справа от Люция одно место осталось незанятым.
Претор оглядел стол, покрытый разнообразными блюдами, и протянул украшенную патрицианским перстнем руку к блюду с зеленым салатом, перемешанным с мелкими, приготовленными в уксусе и соленом масле сардинами. Ему поспешно пододвинули блюдо; он дал ополоснуть руки розовой водой и принялся за еду, пальцами выбирая из блюда салат и обертывая им сардины.
Рабы разнесли воду, смешанную с розовым маслом, и сосуды для омовения рук. Распорядитель пира сделал обычное возлияние перед стоявшим посредине стола серебряным изображением божества и приказал рабам подавать мульзум[94].
Триклиний наполнился веселым звоном посуды и пока еще сдержанным говором, мешавшимся с музыкой оркестра, скрытого за занавесом; перед ним возвышалась небольшая эстрада, предназначенная для певцов, танцоров и пантомимов[95], обычно выступавших на пирах.
Гости уже принялись за закуску, когда, наконец, явился Адриан, несомый рабами, и уселся, вопреки всем правилам приличия, рядом с Люцием на почетном ложе[96]. Голова его была закутана в пурпуровое покрывало, шея обмотана множеством платков, салфетка, украшенная красными полосами и драгоценной бахромой, была привязана под подбородком, а руки обременены многочисленными перстнями и великолепными браслетами.
Эксандр, возлежавший между Никиасом и Клавдием, еще раз оглядел стол. Прямо перед ним, на подставке, назначенной для закуски, стоял осел из коринфской бронзы; с боков его свешивались две корзины с белыми и черными маслинами; на спине помещались две большие серебряные миски с обозначением имени Адриана и веса серебра. В них лежали жареные сони[97] в меду с маком. На серебряном рашпере[98] дымились колбасы; дальше стояло блюдо сирийских слив, нафаршированных гранатовыми семечками. Между блюдами спаржи, салата, остро приготовленных грибов размещались великолепные кубки с медовым вином.
Эксандр отведал рагу из пурпуровых улиток и взял кусочек бекаса в красном соусе. В это время на стол была подана на подносе корзинка; в ней сидела деревянная курица с оттопыренными, как у наседки, крыльями. При звуках музыки два невольника подошли и, ритмическими движениями доставая из гнезда павлиньи яйца, стали разносить их гостям.
88
Все более или менее объемистые сочинения как у греков, так и у римлян писались на листах, приготовлявшихся из папируса — растения, произраставшего в египетской Дельте. На них писали тростником (aruhdo, calamus), очиненным особым ножичком (scalpium librarium). Отдельные листы склеивались затем в длинные полосы; к поперечной стороне прикреплялась равная ей по длине круглая палочка с концами, окрашенными в тот или иной цвет; иногда к ним приделывались так называемые «рожки» (corhua). Затем полоса навертывалась на палочку; таким образом получался свиток (volumen). Свитки хранились обычно в пергаментных футлярах с наклеенным или привешенным к ним ярлыком, с обозначением имени автора и названия сочинения. В качестве материала для книг применяли также пергамент (особо выделанную свиную кожу). Из пергамента также изготовлялись свитки; иногда листы складывали по четыре в «тетради» (от греческого слова tetradion); несколько таких тетрадей переплетались в один том или «кодекс» (tomos codex); внешне они выглядели совершенно так, как наши книги. Как в свитках, так и в. Кодексах текст наносился обычно только на одну сторону листа.
89
92
Столовое ложе (lectus tridiniaris) — широкая; возвышенная в головах софа, предназначавшаяся обычно для трех лиц. На ней лежали рядом, по ее длине, друг подле друга. Левой рукой опирались на отделяющие места низкие подушки, а правой брали кушанья.
95
96
Самым почетным местом считалось среднее ложе (lestus medius) — оно предоставлялось наиболее уважаемым гостям; слева (считая от пирующих) находилось верхнее ложе (ledus summus) — для менее почетных гостей; сам же хозяин и члены его дома располагались справа, на нижнем ложе (lestus imus).
97