Заметив это, Адриан сказал, растягивая слова и картавя:
— Друзья, я велел посадить курицу на павлиньи яйца и боюсь, что они уже насижены. Но, тем не менее, попробуем, можно ли их еще употреблять.
Гостям подали массивные серебряные ложки, и все стали разбивать яйца, сделанные из густого теста. Эксандр чуть было не бросил свою порцию, так как ему показалось, что в яйце уже есть цыпленок, но услыхал, как его сосед сказал:
— В этом скрывается что-нибудь хорошее.
Он разбил скорлупу и нашел в ней бекаса в желтке с перцем. Когда Адриан отведал этого блюда и когда, по его приказанию, во второй раз стали разносить мульзум, заиграла музыка, и хор поющих невольников быстро стал убирать посуду, служившую для закуски. В поспешности один из рабов уронил на пол серебряную тарелку; когда он нагнулся, чтобы ее поднять, Адриан заметил это и, приподнявшись на локтях, закричал, чтобы рабу дали пощечину и опять бросили тарелку. Затем через плечо он сказал что-то стоявшему за ним домоправителю. Неосторожного раба увели; вслед за тем вошел в столовую кубикулярий[99] и вымел брошенную посуду вместе с сором.
Два длинноволосых невольника эфиопа из небольших, мехов, похожих на те, из которых в амфитеатре кропят песок, стали поливать на руки гостям вино, подававшееся для омовения вместо воды. На столе появились стеклянные амфоры, тщательно залитые гипсом и украшенные наверху надписью: «Фалернское опимианское столетнее». Серебряный автомат, представлявший человеческий остов, напомнил пирующим о кратковременности жизни, с той целью, чтобы они тем усерднее пили, и затем стал подаваться обед.
Он начался рядом кушаний, отличавшихся особенностью сервировки. На круглом подносе, под изображениями знаков зодиака, были помещены соответствующие кушанья: под знаком Тельца — кусок говядины, под Раком — громадные омары, под Львом — африканские фиги, под Стрельцом — заяц; посредине лежал кусок зеленого дерна и на нем медовый сот.
Египетский невольник разносил на серебряном блюде хлеб, причем громко пел пронзительным голосом. По приглашению Адриана, гости уже готовы были приняться за эти несколько простые, по его словам, кушанья, как вдруг, танцуя под звуки музыки, подскочили четыре раба, сняли верхнюю часть подноса, и под ним, на другом подносе, оказалась утка, свиное вымя и заяц с крыльями, наподобие Пегаса. На углах из четырех фигур Марсия[100] сочился на плававших в эврипе[101] рыб приправленный перцем соус.
Вошли новые невольники и стали завешивать ложа спереди ткаными коврами с узорами, изображавшими охотничьи тенета и охотников, стоящих настороже, с копьями и другими охотничьими принадлежностями[102]. Прежде чем гости могла догадаться, что все это значит, возле триклиния послышались крики, порсканье и дикий лай: в залу ворвались спартанские собаки и стали бегать около стола; в то же время на доске внесли огромного кабана с шляпой на голове[103]. На его клыках висели две корзины, сплетенные из пальмовых ветвей; одна из них была наполнена финиками, другая фиванскими орехами.
Явился не прежний сциссор[104], а рослый бородатый мужчина, одетый охотником. Громадным ножом он разрезал бок вепря: целая стая дроздов вылетела оттуда, и птицеловы стали ловить их заранее приготовленными сетями.
Никогда не видавший ничего подобного Эксандр обратился к Клавдию с просьбой рассказать о римских пиршественных обычаях.
Тот, смеясь, пожал плечами.
— Мы любим роскошь и разнообразие. Но у Адриана слишком много денег и слишком мало вкуса; его выдумки тяжеловесны. Зато все это забавно. Наконец, кормит он все-таки хорошо, а в конце обеда угостит нас очень хорошенькими танцовщицами.
Клавдий не был расположен поддерживать разговор, может быть, потому, что выпил слишком много медового вина[105], или потому, что был увлечен оживленной беседой со своей соседкой — молодой черноволосой женщиной с прекрасными глазами, гибким и смуглым телом, — женой эсимнета Теофема.
Эксандр стал прислушиваться к разговору Люция и Адриана.
Они беседовали о находящихся в Баях писцинах[106], где содержались драгоценные мурены[107], о бассейнах для искусственного разведения устриц, устроенных Сергием Оратой, и бассейнах для ракушек Фульвия Лунина. Адриан хвалил устриц Цирцейского мыса: по его мнению, они были даже лучше получаемых из Лукринского озера или привозных из Брундусия, Тарента, Кизика и Британии. Затем он рассказал о редкостно крупной краснобородке[108], которую недавно съел, заплатив за рыбу восемь тысяч сестерций[109]; к сожалению, она оказалась недостаточно ароматной и несколько пресной. Затем он перешел к перечислению многочисленных способов приготовления блюд из диких и домашних кабанов[110].
100
Марсий — силен фригийской мифологии, представитель применявшейся при служении Кибелс игры на флейте. По преданию, Марсий подобрал брошенную Афиной флейту, выучился играть ни ней и вызвал на состязание Аполлона. Выступавшие в качестве судей музы признали победителем Аполлона, игравшего на кифаре. Тогда, за дерзость, бог повесил Марсия на сосне и содрал с него кожу. История Марсия вдохновляла многих античных художников; его часто изображали в вазописи. Знаменитый скульптор Мирон изваял статую, изображавшую Марсия, собиравшегося, схватить брошенную Афиной двойную флейту. В Риме и римских колониях статуи Марсия ставились на рынках и символизировали собою свободу.
101
102
Такого рода ковры вешались обычно внизу лож в виде занавесей. В данном случае дли того, чтобы создать иллюзию охоты.
103
Подобно вольноотпущеннику — в знак того, что он накануне остался нетронутым сытыми гостями.
104
105
Mulsum — искусственное медовое вино темно-красного цвета; способы приготовления были различны (Columella, XII, 41); чаще для этого брали лучший муст (вытекший из винограда без давления прессом сок) и смешивали с медом, или соединяли с медом фалернское или другое какое-либо вино в соотношении 4:1.
107
108
Muleus barbatus — крупные экземпляры этой рыбы встречались редко, и римские гастрономы, считавшие краснобородку особенно изысканным блюдом, платили за нее громадные деньги.
110
Плиний (Hist, natur. VIII, 77) отмечает, что из кабана приготовлялось до пятидесяти различных блюд.