Читать онлайн "Скорбные элегии. Письма с понта" - Овидий Публий Назон - RuLit

Книга III

(10 г. н. э.)

В город вхожу я тайком, изгнанника робкая книга, Руку измученной мне с лаской, читатель, подай. Не опасайся, в стыд не вгоню тебя ненароком: Я ни единым стихом не поучаю любви. 5 Так обернулась судьба моего господина, что, право, Шутками он бы не стал скрашивать горе свое. Да и поэму свою, незрелой юности шалость, Ныне — поздно, увы! — сам он, кляня, осудил. Что я несу, проверь: ничего не найдешь, кроме скорби; 10 К песням недоброй поры верный подобран размер[153]: Каждый второй из пары стихов припадает, хромая, — То ли путь истомил, то ли с изъяном стопа? Спросишь, зачем обхожусь без желтящего кедра, без пемзы[154]? Я покраснела бы, став краше, чем мой господин; 15 А что в потеках я вся, что буквы в пятна размыты — Плакал поэт надо мной, портил слезами письмо. Если же случаем речь зазвучит не совсем по-латински, Он, не забудь, писал, варварами окружен. «Молви, читатель, за труд не почти: куда мне податься? 20 В Риме где я найду, книга-скиталица, кров?» Но изо всех, кому, запинаясь, я это шептала, Еле посмел один гостью на путь навести. «Боги тебе да пошлют, в чем отказано ими поэту, — С миром всю жизнь прожить в сладостном отчем краю! 25 Что же, веди… поплетусь! Хоть измаялась я, добираясь Морем и посуху в Рим с самого края земли!» Вел он и на ходу[155] пояснял: «Это Цезаря форум… Улице этой у нас имя Священной дано; Видишь Весты храм: здесь огонь хранят и Палладий; 30 Маленький этот дом — древнего Нумы дворец». Вправо свернули. «Гляди: пред тобою — врата Палатина[156], Это Статор: вот здесь начали Рим возводить». Налюбовавшись всем, в слепительном блеске доспехов[157] Портик я вижу и кров, бога достойный принять. 35 «Верно, Юпитера дом?» — я спросила, так заключая По осенившему вход листьев дубовых венку[158]; И, получив ответ о хозяине, смело сказала: «Да, ошибки тут нет: это Юпитера дом!» Но почему, объясни, перед дверью стоит величаво, 40 Тень простирая вокруг, широколиственный лавр? Не потому ли, что дом непрестанных достоин триумфов, И не затем ли, что он Фебом Левкадским любим? Правит ли праздник свой или всем он праздник приносит, Радость мира даря необозримой земле? 45 Или же это знак, что навек он честью украшен, Словно невянущий лавр вечнозеленой листвой? Что знаменует венок, узнаем из надписи краткой: Дар он от граждан, кому Цезарем жизнь спасена. К ним, о добрый отец, одного добавь гражданина — 50 Он на краю земли ныне в изгнанье живет И сознает, скорбя, что вполне заслужил эту кару, Но не злодейством каким — только ошибку свершив. Горе мне! Я страшусь властелина и самого места. Каждой буквой своей в страхе пред ними дрожу. 55 Видишь? Страницу мою бескровная бледность одела. Видишь? Едва стою, мнусь со стопы на стопу. К небу взываю: «Отцу моему о дозволено ль будет Дом при его господах нынешних снова узреть?» Дальше иду и вожатому вслед по гордым ступеням 60 Я в белоснежный вхожу бога кудрявого храм[159], Где меж заморских колонн предстали все Данаиды Вместе с исторгшим меч жестокосердным отцом И где дано узнавать читателю, что создавали В долгих ученых трудах новый и старый поэт. 65 Стала высматривать я сестер[160] (исключая, понятно, Тех, которых отец рад бы на свет не родить). Тщетно ищу: их нет. Между тем блюститель хранилищ[161] Мне покинуть велит этот священный предел. В храм поспешаю другой[162], пристроенный прямо к театру, 70 Но и сюда для меня настрого вход запрещен. Не допустила меня Свобода[163] к чертогу, который Первым двери свои книгам поэтов открыл. Да, стихотворца судьба на его простерлась потомство: Сослан он сам, и детей ссылка постигла равно. 75 Может быть, некогда к нам снисхождение будет, а позже Время само и к нему Цезаря сердце смягчит! Вышних молю и с ними тебя (ведь не к черни взывать мне!), О величайший бог, Цезарь, к молитве склонись! Если заказано мне пребыванье в общественном месте, 80 Книгу дозволь приютить частным хотя бы домам! Ныне песни мои, что с позором отвергнуты всюду, Если дозволишь, народ, в руки твои передам.

2. [164]

Стало быть, рок мне судил и Скифию тоже увидеть, Где Ликаонова дочь[165] ось над землею стремит. О Пиэриды, ни вы, ни божественный отпрыск Латоны, Сонм искушенный, жрецу не помогли своему! 5 Не было пользы мне в том, что, игривый, я не был преступен, Что моя Муза была ветреней жизни моей. Много я вынес беды на суше и на море, прежде Чем приютил меня Понт, вечною стужей знобим. Я, убегавший от дел, для мирных досугов рожденный, 10 Мнивший, что всякий тяжел силам изнеженным труд, Все терпеливо сношу. Но ни море, лишенное портов, Ни продолжительный путь не погубили меня. Противоборствует дух, и тело в нем черпает силы, И нестерпимое он мне помогает терпеть. 15 В дни, когда волны меня средь опасностей гнали и ветры, Труд избавлял от тревог сердце больное мое. Но лишь окончился путь и минули труды переезда, Только я тронул стопой землю изгнанья, с тех пор Плач — вся отрада моя, текут из очей моих слезы, 20 Вод изобильнее, с гор льющихся вешней порой. Рим вспоминаю и дом, к местам меня тянет знакомым И ко всему, что — увы! — в Граде оставлено мной. Горе мне! Сколько же раз я в двери стучался могилы — Тщетно, ни разу они не пропустили меня! 25 Стольких мечей для чего я избег и зачем угрожала, Но не сразила гроза бедной моей головы? Боги, вы, чьей вражды на себе испытал я упорство, В ком соучастников зрит гнев одного божества[166], Поторопите, молю, нерадивые судьбы, велите, 30 Чтоб наконец предо мной смерти открылись врата!

3. [167]

Может быть, ты удивишься тому, что чужою рукою Это посланье мое писано: болен я был. Болен, неведомо где, у краев неизвестного мира, В выздоровленье своем был не уверен я сам. 5 Вообрази, как страдал я душой, не вставая с постели, В дикой стране, где одни геты, сарматы кругом. Климат мне здешний претит, не могу и к воде я привыкнуть, Здесь почему-то сама мне и земля не мила. Дом неудобный, еды не найдешь, подходящей больному, 10 Некому боли мои Фебовой лирой[168] унять; Друга здесь нет, кто меня утешал бы занятным рассказом И заставлял забывать времени медленный ход. Изнемогая, лежу за пределами стран и народов И представляю с тоской все, чего более нет. 15 В думах, однако, моих ты одна первенствуешь, супруга, Главная в сердце моем принадлежит тебе честь. Ты далеко, но к тебе обращаюсь, твержу твое имя, Ты постоянно со мной, ночь ли подходит иль день. Даже когда — говорят — бормотал я в безумии бреда, 20 Было одно у меня имя твое на устах. Если совсем обессилел язык под коснеющим нёбом, Если его оживить капля не сможет вина, Пусть только весть принесут, что жена прибыла, — и я встану, Мысль, что увижу тебя, новой мне силы придаст. 25 Буду ль я жив, не уверен… А ты, быть может, в веселье Время проводишь, увы, бедствий не зная моих? Нет, дорогая жена! Убежден, что в отсутствие мужа Обречены твои дни только печали одной. Если, однако, мой рок мне сужденные сроки исполнил 30 И подошел уже час ранней кончины моей, — Ах, что стоило б вам над гибнущим сжалиться, боги, Чтобы хотя б погребен был я в родимой земле, Хоть бы до смерти моей отложено было возмездье Или внезапный конец ссылку мою предварил! 35 Прежде я с жизнью земной, не намучившись, мог бы расстаться — Ныне мне жизнь продлена, чтобы я в ссылке погиб. Значит, умру вдалеке, на каком-то безвестном прибрежье, Здесь, где печальную смерть сами места омрачат? Значит, мне умирать не придется в привычной постели? 40 Кто в этом крае мой прах плачем надгробным почтит? Слезы жены дорогой, мне лицо орошая, не смогут Остановить ни на миг быстрое бегство души? Дать не смогу я последний наказ, и с последним прощаньем Век безжизненных мне дружбы рука не смежит. 45 Без торжества похорон, не почтенный достойной могилой, Мой неоплаканный прах скроет земля дикарей. Ты же, узнав про меня, совсем помутишься рассудком, Станешь в смятенную грудь верной рукой ударять. Будешь ты к этим краям напрасно протягивать руки, 50 Бедного мужа вотще будешь по имени звать. Полно! Волос не рви, перестань себе щеки царапать — Буду не в первый я раз отнят, мой свет, у тебя. В первый раз я погиб, когда был отправлен в изгнанье, — То была первая смерть, горшая смерть для меня. 55 Ныне, о жен образец, коль сможешь — но сможешь едва ли, — Радуйся только, что смерть муки мои прервала. Можешь одно: облегчать страдания мужеством сердца — Ведь уж от бедствий былых стала ты духом тверда. Если бы с телом у нас[169] погибали также и души, 60 Если б я весь, целиком, в пламени жадном исчез! Но коль в пространство летит возвышенный, смерти не зная, Дух наш, и верно о том старец самосский учил, Между сарматских теней появится римская, будет Вечно скитаться средь них, варварским манам[170] чужда. 65 Сделай, чтоб кости мои переправили в урне смиренной В Рим, чтоб изгнанником мне и после смерти не быть. Не запретят тебе: в Фивах сестра[171], потерявшая брата, Похоронила его, царский нарушив запрет. Пепел мой перемешай с листвой и толченым амомом[172] 70 И за стеной городской[173] тихо землею засыпь. Пусть, на мрамор плиты взглянув мимолетно, прохожий Крупные буквы прочтет кратких надгробных стихов: «Я под сим камнем лежу, любовных утех воспеватель, Публий Назон, поэт, сгубленный даром своим. 75 Ты, что мимо идешь, ты тоже любил, потрудись же, Молви: Назона костям[174] пухом да будет земля!» К надписи слов добавлять не надо: памятник создан — Книги надежней гробниц увековечат певца. Мне повредили они, но верю: они и прославят 80 Имя его и дадут вечную жизнь и творцу. Ты же дарами почти погребальными маны супруга, Мне на могилу цветов, мокрых от слез, принеси — Хоть превратилось в огне мое тело бренное в пепел, Благочестивый обряд скорбная примет зола. 85 О, написать я хотел бы еще, но голос усталый И пересохший язык мне не дают диктовать. Кончил. Желаю тебе — не навеки ль прощаясь — здоровья[175], Коего сам я лишен. Будь же здорова, прости!