Читать онлайн "Скорбные элегии. Письма с понта" - Овидий Публий Назон - RuLit

5. [311]

День рожденья моей госпожи привычного дара Требует — так приступи к жертве священной, рука! Может быть, так проводил когда-то и отпрыск Лаэрта[312] День рожденья жены где-то у края земли. 5 Все наши беды забыв, пусть во благо язык мой вещает, Хоть разучился, боюсь, молвить благие слова. Плащ надену, какой лишь раз в году надеваю, Пусть его белизна с долей моей не в ладу. Надо зеленый алтарь сложить из свежего дерна, 10 Тихо горящий огонь пусть опояшет цветы. Ладан подай мне, слуга, чтобы стало пламя пышнее, И возлияний вино пусть на огне зашипит. Славный рождения день, хоть я от нее и далеко, Светлым сюда приходи, будь непохожим на мой! 15 Если моей госпоже суждена была горькая рана, Пусть злоключений моих хватит с нее навсегда. Пусть корабль, выше сил настрадавшийся в качках жестоких, Ныне свой путь остальной морем спокойным пройдет. Пусть веселится она на дом свой, на дочь, на отчизну — 20 Хватит того, что один радостей этих лишен. Если любимый муж принес ей только несчастье, Пусть у нее в остальном будет безоблачна жизнь. Жить продолжай и люби — поневоле издали — мужа, И да бегут чередой долгие годы твои, 25 Я бы к твоим прибавил свои, но боюсь, что при этом Участь твою заразит, словно недугом, мой рок. В жизни неверно ничто. Кто мог бы подумать, что ныне Этот священный обряд буду меж гетов творить? Но посмотри, как дымок, которым ладан курится, 30 Вдаль, к италийским краям, вправо отсюда летит[313]. Чувство, стало быть, есть в облачках, огнем порожденных, — Мчатся недаром они от берегов твоих, Понт. Так же недаром, когда всенародно жертвы приносят Братьям[314], друг друга в бою братской сразившим рукой, 35 Сам с собой во вражде, как будто по их завещанью, Черный на две струи делится дым над огнем. Помню, я раньше считал невозможным подобное диво, Баттов казался внук лживым свидетелем мне; Ныне я верю всему: я вижу, как от Медведиц 40 Ты, разумный дымок, правишь к Авзонии путь. Вот он, сияющий день! Когда б не настал он когда-то, Я бы в горе моем праздника век не видал. Доблесть в тот день родилась — героинь достойная доблесть: Той, чей Эетион, той, чей Икарий отец.[315] 45 Честность явилась с тобой, благонравье, стыдливость и верность, Только радость одна не родилась в этот день. Вместо нее — и заботы, и труд, и удел, недостойный Нравов таких, и тоска вдовья при муже живом. Так, но доблесть души, закаленная опытом бедствий, 50 Случай снискать хвалу видит в несчастье любом. Если бы храбрый Улисс не столько страдал, Пенелопа[316], Женское счастье познав, славною стать не могла б. Если бы муж с победой вошел в Эхионову крепость, Вряд ли Евадну могли даже на родине знать. 55 И почему лишь одну из рожденных Пелием славят? Только у этой одной был несчастливцем супруг. Если бы первым другой ступил на берег троянский, Про Лаодамию что повествовать бы могли? Так же — но лучше бы так! — и твоя не узналась бы верность, 60 Если бы парус мой мчал ветер попутный всегда. Вечные боги! И ты, чье место меж ними, о Цезарь, — Но лишь когда превзойдешь старца пилосского[317] век, — Не за себя я молю; винюсь, пострадал я за дело — Сжальтесь над горем ее, нет за невинной вины.

6. [318]

Значит, и ты, кто раньше моей был в мире надеждой, Кто мне убежищем был, пристанью был среди бурь, Значит, от прежних забот о друге и ты отступился, Сбросить и ты поспешил долга и верности груз? 5 Ношей тяжелой я стал, признаю, — так не надобно было Брать ее с тем, чтобы с плеч в трудное время свалить. Как же ты, Палинур[319], среди волн корабль покидаешь? Стой! Пусть верность твоя будет искусству равна. Вспомни: в жестоких боях легкомыслием Автомедонта, 10 Вожжи бросавшего вдруг, был ли обманут Ахилл? Взявшись лечить, уж не мог Подалирий оставить больного И, посулив, не подать помощь искусством своим. Лучше в дом не пустить, чем выгнать из дому гостя; Пусть принявший меня будет алтарь нерушим. 15 Взял ты сперва меня одного под охрану — и должен Верность отныне хранить мне и решеньям своим, Если я вновь не успел провиниться и новым проступком, Сам не знаю каким, веру твою обмануть. Пусть с этих губ, уставших дышать сарматским морозом, 20 Вздох последний слетит в час, вожделенный давно, Прежде чем сердце твое от обиды заставлю я сжаться, Чем по своей вине стану недорог тебе. Нет, жестокость судьбы не настолько меня притесняет, Чтобы от долгих невзгод я повредился в уме; 25 Ну, а представь, что сошел я с ума: так не часто ль Пилада Сын Агамемнона[320] мог словом обидеть дурным? Мог и ударить его — и это похоже на правду, — Но оставался Пилад с другом, чтоб долг выполнять. Общее только одно у счастливых и у несчастных: 30 То, что и тем и другим люди хотят угодить. Путь уступают слепцу и тому, кто внушает почтенье Тогой с пурпурной каймой, свитой, пучками лозы.[321] Ты не жалеешь меня — так над участью сжалься моею: Право же, больше ничей в ней не поместится гнев. 35 Самую малость возьми от невзгод моих, самую малость — То, что мне ставишь в вину, будет ничтожно пред ней. Сколько стеблей камыша украшает рвы на болотах, Сколько на Гибле[322] цветов, сколько там пчел по цветам, Сколько по узким ходам в подземные житницы сносят 40 Зерен впрок муравьи, рыща за ними везде, — Столько несчастий меня обступает тесной толпою: Верь мне, что в жалобах я все и назвать не смогу. Если же кто-то сочтет, что мало их — пусть подливает Воду в пучину морей, на берег сыплет песок. 45 Так что обиду сдержи, самолюбие нынче не в пору, Лодку мою, я прошу, не покидай среди волн.

7. [323]

Перед тобою письмо, из мест пришедшее дальних, Области, где широко в море вливается Истр. Если приятно живешь и при этом в добром здоровье, Значит, и в жизни моей все-таки радости есть. 5 Если же ты про меня, как обычно, спросишь, мой милый, — Так догадаешься сам, если я даже смолчу. Я несчастлив, вот весь и отчет о моих злоключеньях. То же случится с любым, вызвавшим Цезаря гнев. Что за народ проживает в краю Томитанском, какие 10 Нравы людские кругом, верно, захочешь узнать. Хоть в населенье страны перемешаны греки и геты, Незамиренные все ж геты приметней в быту. Много сарматского здесь и гетского люда увидишь — Знай по просторам степным скачут туда и сюда. 15 Нет среди них никого, кто с собой не имел бы колчана, Лука и стрел с острием, смоченным ядом змеи. Голос свиреп, угрюмо лицо — настоящие Марсы[324]! Ни бороды, ни волос не подстригает рука. Долго ли рану нанесть? Постоянно их нож наготове — 20 Сбоку привесив, ножи каждый тут носит дикарь. Вот где поэт твой живет, об утехах любви позабывший, Вот что он видит, мой друг, вот что он слышит, увы! Пусть обитает он здесь, но хоть не до смертного часа, Пусть не витает и тень в этих проклятых местах! 25 Пишешь, мой друг, что у вас исполняют при полных театрах Пляски под песни мои[325] и аплодируют им. Я, как известно тебе, никогда не писал для театра, К рукоплесканьям толпы Муза моя не рвалась. Все же отрадно, что там позабыть об изгнаннике вовсе 30 Что-то мешает и с уст имя слетает мое. Вспомню, сколько мне бед принесли злополучные песни, — Их и самих Пиэрид я проклинаю порой; Лишь прокляну — и пойму, что жить без них я не в силах, И за стрелою бегу, красной от крови моей. 35 Так от эвбейских пучин пострадавшие только что греки Смело решаются плыть по кафарейским волнам[326]. Не для похвал я пишу, трудясь по ночам, не для долгой Славы — полезней теперь имя негромкое мне. Дух укрепляю трудом, от своих отвлекаюсь страданий 40 И треволненья свои в слово пытаюсь облечь. Что же мне делать еще одинокому в этой пустыне? Что же еще среди мук мне облегчение даст? Как посмотрю я вокруг — унылая местность, навряд ли В мире найдется еще столь же безрадостный край. 45 А на людей погляжу — людьми назовешь их едва ли. Злобны все как один, зверствуют хуже волков. Им не страшен закон, справедливость попрало насилье, И правосудье легло молча под воинский меч. В стужу им мало тепла от просторных штанин[327] и овчины, 50 Страшные лица у них волосом сплошь заросли. Лишь кое-кто сохранил остатки греческой речи, Но одичал ее звук в варварских гетских устах. Ни человека здесь нет, кто бы мог передать по-латыни Наипростейшую мысль в наипростейших словах. 55 Сам я, римский поэт, нередко — простите, о Музы! —[328] Употреблять принужден здешний сарматский язык. Совестно, все ж признаюсь: по причине долгой отвычки Слов латинских порой сам отыскать не могу. Верно, и в книжке моей оборотов немало порочных, 60 Но отвечает за них не человек, а страна. Но, чтобы я, говоря, Авзонии речь не утратил, Чтобы для звуков родных не онемел мой язык, Сам с собой говорю, из забвенья слова извлекаю, Вновь повторяю и вновь этот зловещий урок. 65 Так я влачу свою жизнь, развлекаю унылую душу, Так отрешаю себя от созерцания бед. В песнях стараюсь найти забвение бедствий, и если Этого труд мой достиг, то и довольно с меня.