Скорбные элегии. Письма с понта

2. Мессалину [405]

Тот, кто в вашем дому всегда был почтительным гостем,
Тот, кто ныне живет в ссылке, где плещет Евксин,
Я, Овидий Назон, из гетской земли непокорной
Шлю Мессалину привет — вместо прямого, в письме.
5 Ах, как боюсь я, что ты, прочитав мое бедное имя
И посуровев лицом, дальше не станешь читать!
Но дочитай: ведь стихи не сосланы вместе с поэтом,
Рим, закрытый для нас, нашим писаньям открыт.
Я ведь совсем не хотел, громоздя Пелионы на Оссы[406],
10 Ясных небесных светил дерзкой коснуться рукой.
Я не пытался идти по безумным стопам Энкелада
И подниматься войной на всемогущих богов.
Я не хотел подражать Тидееву буйному сыну,
Не угрожал божествам медным ударом копья.
15 Я виноват, тяжело виноват, но вины моей бремя
Губит только меня, не задевая других.
Можно меня называть неразумным, а можно и робким —
Но остальные слова вряд ли ко мне подойдут.
Я понимаю, что ты, увидев, что Цезарь разгневан,
20 Был к моим жалким мольбам по справедливости глух.
Верность твоя такова великому Юлову роду,
Что, обижая его, я обижаю тебя.
Но, и оружие взяв, и ударами мне угрожая,
Все не заставишь меня чувствовать страх пред тобой.
25 Эллина Ахеменида спасли, проезжая, троянцы,[407]
И пелионским копьем спасся мисиец Телеф.
Даже бывало и так, что ограбивший храм святотатец
В этом же храме искал помощи у алтаря.
Скажут: это опасно. Не спорю: это опасно,
30 Но от опасных путей нам никуда не уйти.
Пусть безопасности ищет другой. Безопасна лишь бедность:
Там, где некуда пасть, страха падения нет.
Кто утопает в волнах, тот руки свои простирает
К острым прибрежным камням, ранить себя не боясь.
35 Ястреба птица страшась, летит на трепещущих крыльях
И в человечьих руках ищет желанный приют.
Лань, убегая от хищных собак, в последнем испуге
Мчится к людскому двору, под обитаемый кров.
Будь же приютом моим, пожалей мои горькие слезы,
40 Не затворяй пред мольбой эту суровую дверь.
Новым римским богам передай послание наше,
Чтимым не меньше самих капитолийских богов.
Будь заступником мне, поддержи мою малую просьбу,
Хоть нелегко поддержать просьбу, что писана мной.
45 Чувствуя хладный недуг, уже приготовившись к смерти,
Если я буду спасен — буду спасен лишь тобой.
Милость твоя подкрепит мои усталые силы,
Милость, которой исток — Цезарь, наш бог и твой друг.
Тут-то и должен блеснуть твой наследственный дар красноречья —
50 Всем подзащитным твоим сила знакома его.
В брате твоем и в тебе живет красноречье Мессалы,
В вас обретает оно истых его сыновей.
Я обращаюсь к тебе не с тем, чтоб молить о защите —
Это без пользы тому, кто уж признался в вине, —
55 Я об одном лишь прошу: реши, оправдать ли проступок
Напоминаньем причин или о них промолчать?
Рана моя такова, что ежели нет ей целенья,
То безопасней всего вовсе не трогать ее.
Больше ни слова! нельзя доверить перу остальное:
60 Лучше я сам соберу в урну останки мои.
Цезарь мне жизнь даровал; чтобы дар этот был мне на благо,
Ты за меня перед ним вот как замолви слова.
Если спокойно лицо и черты его властные ясны
Те, что движеньем одним движут и город и мир, —
65 То умоли его: пусть не останусь я гетам в добычу,
Пусть для скорби моей мягче отыщется край.
Благоприятное время сейчас для просьбы подобной —
Благополучен он сам, благополучен и Рим.
Мирно супруга[408] его блюдет высочайшее ложе,
70 Сын раздвигает вдали римских владений предел,
Зрел у Германика дух и в самые юные годы,
Брат его в силе своей славит свой доблестный род;
Сколько невесток еще и сколько внучатых племянниц
И правнучатых сынов в доме державном цветет!
75 Сколько племен пеонийских пред ним преклонились в триумфе,[409]
Сколько в далматских горах стало покорных племен!
Вся иллирийская рать признала себя побежденной,
Порабощенным челом к римским припавши стопам.
Цезарь, обвивши виски листвою Фебовой девы,[410]
80 Ясным сияет лицом над колесницей своей.
Следом шагают за ним, меж тобой выступая и братом,
Двое его сыновей, славной достойных семьи,
Схожие с теми двумя[411], которых божественный Юлий
Видит, взглянув с высоты на прилегающий храм.
85 Цезарю с домом его уступишь ты первую радость
(Ты не один, Мессалин: все уступают ему!) —
Но остальное — ни в чем, никому! Меж тобою и всеми
Будет согласно вестись соревнованье в любви.
О, как радостен день, когда заслуженным лавром,
90 Следуя воле людской, Цезарь венчает чело!
О, как счастливы те, кто волен смотреть на триумфы
И богоравных вождей видеть божественный лик!
Этого мне не дано: вместо Цезаря вижу я гета,
Землю, где вечная брань, море, где вечный мороз.
95 Если, однако, ты слышишь меня и внемлешь мой голос —
Будь милосерд: помоги край мой сменить на иной.
Это — завет отца твоего, столь чтимого мною:
Верю, что помнит меня красноречивая тень!
Этого просит и брат, хотя и боится, наверно,
100 Что, заступясь за меня, можешь себе повредить.
Этого просит весь дом — и ты ведь не можешь отречься,
Что приходилось и мне в доме являться твоем,
И дарованье мое, пошедшее мне не на пользу,
Часто ты сам одобрял — кроме «Науки» моей.
105 Да ведь и вся моя жизнь, не считая последней ошибки,
Право, была такова, что не срамила тебя.
Пусть же в роду у тебя незыблемы будут святыни,
Боги и Цезари пусть благоволят над тобой,
Ты же моли прогневленного мной милосердного бога,
110 Чтобы исторг он меня из-под Евксинских небес.
Просьба моя нелегка, но на трудности крепнет и доблесть,
И благодарность растет в меру растущих заслуг.
И ведь услышит тебя не злодей Антифат[412] лестригонский
И не киклоп Полифем в Этне пещерной своей, —
115 Нет — это добрый отец, заранее склонный к прощенью,
Предпочитающий гром, а не разящий огонь,
Сам горюющий горько, решаясь на горькую кару,
Словно себя он казнит, а не казнимого им:
Лишь оттого, что провинность моя превзошла его кротость,
120 Гнев принужденный его в полную силу вскипел.
Я, от родимой земли отделенный и морем и сушей,
Сам припасть не могу к чтимым стопам божества —
Будь же моим жрецом, вознеси к нему эти моленья,
К этим моим словам в меру добавь и своих.
125 Только уверься сперва, что удобное выбрано время:
Я, потеряв свой челнок, всякого моря боюсь.

3. Котте Максиму [413]

Максим, имя твое сияет не меньше, чем доблесть,
И дарованье твое знатности рода под стать.
Я тебя почитал до последнего дня моей жизни
(Ибо разве не смерть — здешняя доля моя?).
5 Ты не покинул меня и в беде — а такая услуга
Даже между друзей редкостью стала в наш век.
Стыдно даже сказать, но правду молчаньем не скроешь:
Нынче в обычай вошло дружбу по пользе ценить.
«Выгода — прежде, а честь — потом», — толпа рассуждает;
10 Счастье, сменяясь бедой, дружбу сменяет враждой.
Трудно найти одного из тысячи, кто бы признался,
Что добродетель сама служит наградой себе.[414]
Добрая слава — и та без приплаты людей не волнует:
Стыдно честными быть, ежели нечего взять.
15 Все, что прибыльно, — мило: отнимешь надежду на прибыль —
Разом поймешь: никому дружба твоя не нужна.
Нужен только доход — тут никто ничего не упустит,
Каждый считает свое, жадные пальцы загнув.
Дружба, которая прежде божественным чтилась почетом,
20 Нынче пошла с торгов, словно продажная тварь.
Вот потому-то и кажется мне восхищенья достойно,
Что не коснулся тебя этот всеобщий порок.
Обыкновенно бывает любим лишь тот, кто удачлив, —
А прогреми только гром — все от беды наутек.
25 Так вот и я: немало имел я друзей, помогавших
В дни, как попутный мои ветер вздувал паруса;
А как сгустились дожди и вздыбились волны под ветром,
Я оказался один в море на зыбком челне.
Все притворились друзья, что даже со мной не знакомы,
30 Только два или три друга остались при мне.
Ты был первым из них: не товарищем был, а ведущим,
Ты не брал с них пример, а подавал им пример.
Ты, понимая, что я виноват лишь единым проступком,
Делал то, что велят честность и дружеский долг.
35 Ты полагал, что сама по себе добродетель желанна,
Даже если при ней внешних не видится благ.
Ты недостойным считал покинуть в несчастии друга,
Ты в злополучье моем дружбы меня не лишил.
Кто утопал, тому ты рукой поддержал подбородок,
40 Чтобы прозрачной волной не захлестнулось лицо.
Вспомни, как Эакид[415] посмертно почествовал друга, —
А у меня ли не жизнь хуже, чем бранная смерть?
За Пирифоем Тесей сошел к ахеронскому брегу —
Разве я дальше, чем он, от преисподней реки?
45 Был фокейский Пилад безумному в помощь Оресту —
Меньше ль безумен я сам, сделав, что сделано мной?
Будь же таким, как всегда: сравняйся со славными славой,
А оступившемуся доброю помощью стань.
Если ты точно таков, каким тебя знал я и знаю,
50 Если твердость души все такова, как была,
Встанешь и выстоишь ты против натиска бурной Фортуны,
И не сломить ей тебя, сколько она ни бушуй.
Чем она бьется сильней, тем сильнее твое противленье:
Так и губит судьба и выручает меня.
55 Милый юный мой друг, я тебя хорошо понимаю:
Стыдно вослед колесу легкой богини бежать.
Духом ты тверд, и правишь ты сам рулем и ветрилом,
Хоть и расшатан корабль и не на тех парусах.
Так расшатан корабль, что кажется, ждет его гибель:
60 Только силой твоей держится он на плаву.
Был твой праведный гнев поначалу не менее грозен,
Нежели вызванный мной в том, кого я оскорбил, —
Ибо ты сам говорил, скрепляя слова свои клятвой:
Вышнего Цезаря боль — это ведь боль и твоя.
65 Но, говорят, когда ты узнал о причинах несчастья,
Сам о поступке моем горько посетовал ты.
Тут-то и стало твое письмо для меня ободреньем —
Знаком, что может простить даже обиженный бог.
Так смягчила тебя моя давняя, верная дружба,
70 Ибо она началась раньше, чем был ты рожден,
Ибо не стал ты мне другом, а был ты мне другом с рожденья —
Я ведь тебя целовал и в колыбельные дни.
Смолоду был я привержен к достойному вашему дому,
И оттого на тебе — бремя приязни моей.
75 Сам отец твой, краса латинской витийственной речи,
Знатный родом своим, знатный и словом своим,
Первый меня побудил доверить молве мои песни —
Так дарованье мое в нем обрело вожака.
Брата спроси твоего — и он не сумеет припомнить,
80 Как и с чего началась преданность наша ему.
Ты мне, однако, всех ближе, и, что бы со мной ни случалось,
Дружба твоя мне была вечным источником сил.
Нас с тобою вдвоем видел остров Эталия-Ильва[416]
В час расставанья, когда слезы текли по щекам.
85 Ты меня спрашивал, точно ли прав принесший известье
О злополучье моем, злою твердимом молвой.
Я колебался в ответ, меж двух обретаясь сомнений,
В явном страхе не знал, «да» отвечать или «нет».
И, как растаявший снег под дыханием влажного Австра,
90 Капля за каплей текли слезы по скорбной щеке.
В памяти это храня и видя: простивши причину,
Можно и следственный грех тоже забвенью предать,
Ты благосклонно глядишь на старого друга в несчастье
И заживляешь мои раны заботой своей.
95 Если мне будет дано излить пред богами желанья,
Я за услуги твои тысячу раз помолюсь;
Если же будет дано твоим лишь молениям вторить,
Вспомню за Цезарем вслед я твою добрую мать,
Ибо я знаю: всегда, бросая на жертвенник ладан,
100 Прежде всего ты богов молишь о нем и о ней.

405

Просьба о заступничестве — попытка добиться амнистии по случаю празднования Тибериева триумфа. Мессалин, участвовавший в триумфе (ст. 80) и впоследствии отличившийся как «льстец» Тиберия, мог здесь быть удобным заступником. Описание праздничного Рима занимает середину послания (61—88), просьба к Мессалину — начало (1—60 — с преуменьшением своей вины) и конец (89—126 — с преувеличением своей вины); начальная часть украшена примерами из мифологии, природы и людской жизни.

406

Примеры богоборства: гиганты (среди них Энкелад), громоздившие горы Пелион на Оссу, чтобы добраться до неба, и герой Диомед (Тидеев сын), под Троей нанесший раны Венере и Марсу.

407

Примеры милости к врагу: спутники Энея, спасшие брошенного Ахеменида, спутника Улисса («Энеида», III; «Метаморфозы», XIV), и Ахилл, исцеливший Телефа (см. прим. к «Скорбным элегиям», I, 1, 100).

408

Перечисляются члены семьи Августа: супруга его Ливия, приемный сын Тиберий, усыновленный Тиберием Германик и брат его Друз Младший; невестки и внучатые племянницы — мать Германика Антония Младшая, жена Германика Агриппина, жена Друза Ливилла; правнучатые сыны — маленькие дети Германика Нерон, Друз и Гай (будущий Калигула).

409

Сколько племен пеонийских… сколько в далматских горах… Вся иллирийская рать… — Иллирия, или Далматия, примыкающая к ней с севера придунайская Паннония, а с юга Пеония (совр. югославская Македония) — область восстания, подавленного Тиберием.

410

Цезарь — Тиберий в триумфальном венке из лавра, в который была превращена Фебова дева — Дафна («Метаморфозы», I).

411

…с теми двумя… — Германик и Друз сравниваются с Кастором и Поллуксом, храм которых на римском форуме стоял рядом с базиликой Юлия Цезаря.

412

Примеры людоедской жестокости из «Одиссеи»: Антифат, которого мифографы локализуют в Сардинии, и Полифем, живший в Сицилии.

413

Об истинной дружбе. Редкий для понтийских стихов случай похвалы, не сопровождаемый просьбой о заступничестве.

414

…добродетель сама служит наградой себе. — Общее положение всех известнейших философских школ.

415

Те же примеры дружбы, что и в «Скорбных элегиях», I, 9, 27—34: Патрокл (друг Эакид — Ахилл, друг Патрокла). О Пирифое и Пиладе см. прим. к «Скорбным элегиям», I, 5.

416

Эталия — греческое, Ильва — латинское название острова Эльбы.