6. Грецину [423]
Тот, кто когда-то тебя живою приветствовал речью,
Ныне слагает в стихах другу Грецину привет.
Только такой ведь и дан заевксинскому голос Назону —
Если б не грифель в руках, я бы совсем онемел.
5 Ты упрекаешь меня за мой неразумный проступок,
Ты говоришь: я терплю меньше, чем я заслужил.
Знаю, ты прав, но слишком твои запоздали упреки:
Я повинился давно — будь же терпимей ко мне.
Лучше бы ты остерег пловца от подводных утесов
10 В пору, как челн еще плыл меж Керавнийских валов.
Ныне, когда он разбит и в обломках, какая мне польза
Слышать, как и куда мне надлежало бы плыть?
Право, уместней подать истомленному руку спасенья
И поддержать над водой изнемогающий рот.
15 Это и делаешь ты, и делай, и будь благоденствен
Дом твой, братья твои, чтимые мать и жена;
И да свершатся желанья твои, да будет угодно
Цезарям, нашим отцам, все, что ни делаешь ты.
Было бы стыдно в беде позабыть старинного друга
20 И отказать ему в том, в чем еще можно помочь;
Стыдно отдернуть стопу, по тропе боязливо ступая,
Стыдно покинуть корабль, мучимый бурной волной;
Стыдно поддаться судьбе и предать на горькую участь
Друга, так заявив: «Мне несчастливец — не друг».
25 Нет, дружили не так сын Строфия с сыном Атрида,[424]
Был Пирифою не так верен его Эгеид —
Предки дивились на них, и будут дивиться потомки,
Рукоплесканья в их честь вечно в театрах звучат.
Вправе и ты свое имя с такими связать именами,
30 В час подступившей беды друга сумев поддержать.
Вправе, я говорю, и моей благодарности голос
Не перестанет тебя славить достойной хвалой.
Верь, что если мои стихи приобщатся бессмертью —
Будет имя твое вечно у всех на устах.
35 Только останься, Грецин, и впредь изнемогшему верен
Другу, и дружбы твоей будь неизменен порыв!
Ты и без просьбы таков — а все-таки просьба — подспорье,
Словно весло парусам или же шпора коню.
7. Аттику [425]
Первым делом — привет передаст тебе это посланье.
Аттик, из гетской земли, незамиренной досель;
А во-вторых, разузнает о том, как жив ты, чем занят,
И меж занятий своих помнишь ли, друг, обо мне?
5 Не сомневаюсь, что помнишь, но знаешь ведь сам, опасенье
Часто наводит на нас и неоправданный страх.
Так извини же меня, что я через меру опаслив, —
После крушенья пловец робок и в тихой воде;
Рыба, крючком рыбака хоть раз уязвленная скрытым,
10 В каждом съедобном куске станет страшиться крючка;
Часто овца далекого пса принимает за волка
И убегает сама из-под защиты своей;
Раненым нашим телам и мягкое страшно касанье —
Так и страдальческий дух страхам подвержен пустым.
15 Вот потому-то и я, не в меру гонимый судьбою,
Сердцем, истерзанным в кровь, властен лишь чувствовать боль.
Ясно уже для меня, что судьба не собьется с дороги,
Будет ее колесо той же катить колеей;
Боги сами следят, чтоб не выпало мне послабленья,
20 И не помогут слова, как я судьбу ни моли.
Хочет она меня погубить и, упорствуя в злобе,
Свой позабыла она прежний изменчивый нрав.
Трудно моим поверить словам о моих злоключеньях,
Но умоляю, поверь молвящим правду устам:
25 Ты перечислишь скорей колосья в степи кинифийской[426]
Или в гиблейских горах стебля тимьяновых куп,
Скажешь, сколько в выси крылатых крыльями машет,
А в океанских волнах скрыто чешуйчатых рыб,
Нежели сможешь назвать все муки, какие изведал
30 Я и на твердой земле, и над морской глубиной!
Нет на круге земном народа грубее, чем геты,
Но и они над моей погоревали судьбой.
Если бы я захотел излить тебе всю мою память —
Долог был бы рассказ, как илионская песнь,
35 Вот откуда мой страх. Не ты, конечно, мне страшен,
Тысячекратно свою мне доказавший любовь, —
Просто всегда боязлив, кто много изведал несчастий,
А для меня уж давно счастье захлопнуло дверь.
Горе мое в привычку вошло. Как падают капли,
40 Твердый камень долбя частым паденьем своим,
Так и мне за ударом удар наносит Фортуна,
Не оставляя уже свежего места для ран.
Меньше изъезжен плитняк на дороге, что вымостил Аппий[427],
Меньше тупится сошник, в жесткой влачась борозде,
45 Нежели сердце мое истоптано бегом несчастий,
Ибо ни в ком и ни в чем не было помощи мне.
Дар благородных искусств, столь многих возвысивший к славе,
Только мне одному бедственной пагубой стал.
Вся моя прежняя жизнь была прожита непорочно,
50 Но оправданьем моим это служить не могло.
Многим прощалась вина, когда появлялся заступник, —
Но для меня одного голос защиты молчал.
Многие легче справлялись с бедой, представ перед нею, —
Я же был далеко в час, когда встала гроза.
55 Страшен Цезаря гнев, когда он безмолвствует даже, —
Мне же суровая речь тягостней делала казнь.
Время для бегства бывает сносней — а мне из пучины
Бурный грозился Арктур после заката Плеяд.[428]
Даже зимой кораблям порой выпадает затишье —
60 Я же средь злобных зыбей горше страдал, чем Улисс[429].
Верность достойных друзей могла облегчить бы несчастье —
Нет: их коварной толпе сам я добычею стал.
Мягче изгнанье в иных краях — но этого края
Хуже не видывал мир ни под какою звездой.
65 Близость к отчим местам бывает порой утешеньем —
Я же томлюсь вдалеке, там, где кончается свет.
Даже изгнанники в мире живут под цезарским лавром —
Здесь же, в понтийской земле, смежный свирепствует враг.
Благо тому, кто может свое возделывать поле, —
70 Здесь же, пред вражьим лицом, празден над почвою плуг.
Теплый воздух порой ласкает нам тело и душу —
А на сарматских брегах царствует вечный мороз.
Пресная даже вода для нас — завидная сладость:
Здесь мы болотную пьем с солью морской пополам.
75 Нет у меня ничего. Но способна душа к одоленью,
Даже и телу она силы умеет придать,
Чтоб не склонить головы под бременем давящей доли,
Ибо расслабить себя — значит согнуться и пасть.
А у меня еще есть надежда, что время поможет
80 Цезарю гнев свой смягчить: это спасает мне жизнь.
И в ожиданье моем немалое мне утешенье —
Вы, моя горстка друзей, верных и в тяжкой беде.
Будь же таков, как ты есть, не покинь пловца среди моря
И, сохраняя меня, веру свою сохрани.
вернуться
423
вернуться
425
вернуться
426
…
вернуться
427
вернуться
429