Больше нет слов у меня просить все о том и том же,
Стыдно пустые мольбы мне повторять без конца.
Однообразье стихов внушает вам отвращенье,
Кажется, просьбы мои помните вы наизусть.
5 Что бы я вам ни писал, вы всё, конечно, заране
Знаете сами, не сняв воска с завязок письма.
Пусть поэтому смысл изменит мое сочиненье,
Чтобы мне в тысячный раз против теченья не плыть.
Что уповал я на вас, за это, друзья, извините:
10 Грешен пред вами впредь этим не будет Назон.
Пусть не корят меня тем, что я в тягость жене, у которой
Верность и робость равны, рвенья же нет и следа.
Это снесешь ты, Назон, потому что худшее вынес:
Груз для тебя никакой больше не будет тяжел.
15 Взятому в стаде быку привыкать не хочется к плугу
И нелегко подставлять вольную шею ярму.
Я же, с которым судьба обходиться привыкла жестоко,
Не новобранцем теперь встречу любую беду.
В землю гетов попав, я, верно, умру среди гетов:
20 Парка, что начала, пусть доведет до конца.
Легче с надеждою жить, если только она не бесплодна,
Если ты хочешь чего, думай, что этому быть.
Далее следует шаг — в спасенье больше не верить
И убедиться, что ты бесповоротно погиб.
25 Видим же мы, что порой от леченья становятся шире
Раны, и лучше бы их было не трогать совсем.
Легче погибнет пловец, поглощенный внезапной волною,
Чем утомивший свои руки в борьбе против волн.
Что это вздумалось, мне, что могу я от скифских пределов
30 Быть удаленным и жить в более мирной стране?
Что это вздумалось мне какого-то ждать облегченья —
Или была мне моя так непонятна судьба?
Вот я и мучусь сильней, и мне обновляет изгнанье,
Вновь пробуждая печаль, вид опостылевших мест.
35 Все-таки лучше по мне, что медлит рвение близких,
Чем если б хлопоты их встретили полный отказ.
Дело так трудно, друзья, что у вас не хватает отваги —
Но лишь просящий того, кто даровал бы, найдет.
Только бы Цезаря гнев запрета мне не поставил —
40 Я бы бестрепетно смерть в водах Евксинских нашел.
8. Фабию Максиму [488]
Что за подарок из Том, ломал я голову часто,
Можно было б тебе, Максим, на память послать?
Золото я бы послал, серебро послал бы охотно,
Но ты им рад, лишь когда сам одаряешь других.
5 Да и земля здесь совсем не богата ценным металлом,
И земледельцам его враг не дает добывать.
Часто одежды твои украшал сверкающий пурпур,
Но не сармата рука яркими сделала их.
Шерсть у овец тут груба, и доныне искусством Паллады[489]
10 Женщинам этой страны не удалось овладеть.
Здесь они не прядут, но дары Церерины мелют,
Тяжкие на голове носят кувшины с водой.
Здесь с виноградной лозой не дружат статные вязы,
Осенью ветви не гнет тяжесть созревших плодов.
15 Скорбную только полынь родит невзрачное поле —
Горечь ее отдает горечью этой земли.
Так что, по мне, ничего в суровой области Понта
Не было, что подарить близкому я бы хотел.
Я посылаю тебе в колчане скифские стрелы —
20 Пусть обагрятся они кровью врага твоего.
Вот какими здесь тростниками[490] пишутся книжки,
Вот какая из Муз здесь процветает у нас!
Совестно мне посылать такой ничтожный подарок
Другу, но все же его ты благосклонно прими.
9. Бруту [491]
Из-за того, что во всех этих книжках смысл одинаков,
Пишешь ты, Брут, что мои кто-то поносит стихи.
Я, мол, все только прошу поселить меня где-нибудь ближе,
Я лишь твержу, что меня здесь обступают враги.
5 О, сколь из многих грехов в вину вменяют единый!
Если лишь в этом порок музы моей — не беда.
Сам я в книгах моих погрешности вижу отлично,
Хоть и сверх меры свои нравятся людям стихи.
Хвалит создатель свой труд: так, может быть, Агрий[492] когда-то
10 Всех уверял, что Терсит очень собою хорош.
Нет, мой вкус не впадет никогда в такую ошибку:
Все, что создал, не могу я без разбора любить.
Что ж я, ты спросишь, грешу, если сам погрешности вижу,
И недостатки зачем я в сочиненьях терплю?
15 Но ведь совсем не одно — болеть и лечить от болезней:
Боль ощущает любой, может унять ее врач.
Слово желая порой изменить, я его оставляю:
Вкусу, как видно, теперь силы мои не равны.
Часто претит мне (зачем мне в том пред тобой отпираться?)
20 Все исправлять и нести бремя трудов без конца.
Труд сочинителю в радость и трудности сам облегчает,
Вместе с душою творца дело растет и кипит.
Править бывает всегда настолько ж труднее, насколько
Более, чем Аристарх, был Меониец[493] велик.
25 Так порыву вредит медлительный холод усилий,
Так остановлен уздой может быть скачущий конь.
Пусть же Цезаря гнев не смягчат благосклонные боги,
Пусть не укроет земля мирная кости мои,
Если, когда я порой пытаюсь удвоить старанья,
30 Передо мной не встает участь преградой моя.
Чуть не безумным себе я кажусь, стихи сочиняя
И среди гетов еще пробуя их исправлять.
Значит, нет ничего простительней в наших писаньях,
Нежели то, что смысл всюду почти что один.
35 Радостно в радости пел, пою печально в печали:
Та и другая пора в созданном мною звучит.
Как было мне не писать о тревогах сурового края?
Как не твердить, что хочу в мирной земле умереть?
Но, повторяя одно, едва ль я буду услышан,
40 Если ж не внемлют словам, то бесполезны они.
Кроме того, об одном я писал, обращаясь ко многим,
Голос один призывал многих на помощь прийти.
Ради того, чтоб у нас не нашел повторений читатель,
Стоило ль, Брут, мне просить лишь одного из друзей?
45 Слишком цена дорога! Знатоки, за признанье простите:
Я спасенье ценил выше, чем славу стихов.
Далее, что бы поэт для себя ни выбрал предметом,
Может он волей своей многое в нем изменить.
Муза моя между тем — лишь правдивый свидетель несчастий,
50 И неподкупностью лишь речи весомы ее.
Я ведь не книгу писал, я о том заботился только,
Чтоб от меня получил каждый из близких письмо.
После, собрав кое-как, я их разместил без порядка —
Так что не думай, что плод выбора — этот мой труд.
55 Милостив будь же к стихам, не желаньем славы рожденным:
Их породили на свет польза и дружеский долг.
Книга IV
(14—17 гг. н. э.)
1. Сексту Помпею [494]
Стихотворенье прими, Помпей, сочиненное в горе
Тем, кто обязан тебе жизни спасением, Секст,
Кто, если имя твое ты в стихах мне поставить дозволишь,
Это тебе зачтет высшей из добрых заслуг.
5 А покривишь лицо, я покаюсь: виновен, конечно,
Но оправданье мое в самой причине вины.
Неудержим мой сердечный порыв. Когда выполняю
Свой благодарственный долг, гневом меня не казни.
Часто, бывало, корил я себя, что нигде в этих книгах
10 Имени я твоему места в строке не нашел.
Часто, бывало, хочу другому писать, а выводит
Имя на воске твое непроизвольно рука.
Так оплошаю, а сам невольной утешен ошибкой,
И через силу рука, что начертала, затрет.
15 «Пусть поглядит! — скажу. — И поймет. Он и сетовать вправе;
Мне тем стыдней, что упрек раньше я не заслужил».
Дайте из Леты испить, если есть она, если и вправду
Грудь леденит, — все равно друга забыть не смогу!
Так разреши мой дар принести, не отвергни с презреньем
20 Слово и дерзкого в нем не усмотри ты греха.
Не возбрани хоть малым воздать за большие заслуги,
Или я долг уплачу воле твоей вопреки.
Благодеяние мне оказать никогда ты не медлил,
Щедро мне помощь дарил твой безотказный ларец.
25 Даже внезапной моей бедой ничуть не отпуган,
Жизнь мою поддержать — ныне и впредь — ты готов.
Спросишь: но почему говорю и о будущем смело?
Произведенье свое мастер всегда бережет.
Как Киферея стоит Апеллеса[495] твореньем и славой,
30 Та, что спешит отжать влагу морскую из кос;
Как над актейским кремлем, из бронзы и кости слоновой
Фидием сотворена, встала богиня войны;
Как и себя и коней Каламид, изваяв их, прославил,
Иль как теплицу Мирон создал живою для глаз —
35 Так вот и я стою, тобою, Секст, сотворенный:
Миру я в дар принесен доброй заботой твоей.
вернуться
488
вернуться
491
вернуться
493
вернуться
494
вернуться
495
Знаменитые изображения богов: «Венера, выходящая из волн»