Читать онлайн "Скорбные элегии. Письма с понта" - Овидий Публий Назон - RuLit

14. Тутикану [553]

Снова пишу я тебе, кому пенял уже в песне, Что невозможно в размер имя твое[554] уложить. Но ничего письмом приятного я не открою, Разве что все еще жив, хворь кое-как одолев. 5 Только здоровье тому не в утеху, кто молит последней Милости: дайте скорей эти покинуть места! Мне безразлично, куда, в какие направиться земли, — Будет любая милей той, что простерлась вокруг. Прямо в Сирты ладью или прямо в Харибду гоните —[555] 10 Лишь бы в глаза не видать этой немилой страны. Я бы с радостью Истр хоть на Стикс обменял, если есть он, В глубях под Стиксом найди реки — сменяю на них. Хуже, чем ниве сорняк, ненавистней, чем ласточке стужа, Мне этот край, где гет марсолюбивый живет. 15 Через такие слова на меня в обиде томиты, Снова народный гнев я навлекаю стихом. Так вот и буду всегда попадать в беду из-за песен, Будет всегда мне во вред неосмотрительный дар? Пальцы б отсечь, чтобы бросить писать, но медлю зачем-то, 20 Снова, безумный, иду грудью на то же копье, К тем же снова плыву берегам, в то гиблое море, Где на подводный утес днище ладьи посадил? Я не виновен ни в чем и чист перед вами, томиты, Мне ваш край опостыл, вас же я, право, люблю. 25 Сколько ни разбирай мои многотрудные песни, В них не найдешь строки с жалобой на горожан! Жалуюсь на холода, на то, что набегов должны мы Ждать отовсюду, что враг вечно в ворота стучит. Ваши места, не людей справедливым стихом осудил я — 30 Вы же и сами подчас землю браните свою. Вот же посмел тот пахарь-старик[556] стихами поведать, Что навлекла на себя ненависть Аскра не зря. А ведь поэт говорил о стране, что его породила, Аскра ж не стала в ответ гневом поэта казнить. 35 Родину кто сильнее любил, чем Улисс? А не он ли Скудость родной земли[557] в повести запечатлел? Едким словом своим не край — авзонийские нравы Скепсий[558] клеймил и Рим требовал гневно к суду. Ярый этот навет народ пропустил равнодушно, 40 Не повредил истцу неугомонный язык. А на меня навлекли всенародный гнев кривотолки, Новою наши стихи отяготили виной. Столько бы счастья мне, насколько чист я душою! Я никого никогда словом одним не задел. 45 Впрочем, будь я и впрямь черней иллирийского дегтя, Преданных мне друзей кстати ли было б хулить? В горькой моей судьбе вы меня обласкали, томиты, Видно, у вас в крови эллинская доброта. Даже родной Сульмон, родное племя пелигнов, 50 Не проявили б ко мне столько участья в беде. Мне недавно у вас оказана честь, на какую Благополучный гость вряд ли б рассчитывать мог. Сняты налоги с меня![559] Кроме тех, кого по закону Не облагают у вас, этим я взыскан один. 55 Сам не искал я, но в знак всенародного благоволенья Мне на седые виски вы возложили венок. Знайте: как Делос[560] был гонимой угоден Латоне, Остров единственный тот, давший скиталице сень, — Так Томида для нас дорога́: в далеком изгнанье 60 Нам неизменно была доброй хозяйкой она. Только дали бы ей небожители мирную долю, Да от оси ледяной перенесли бы к теплу!

15. Сексту Помпею [561]

Ежели кто на земле доселе об изгнанном помнит И пожелает узнать, как поживает Назон, Вот мой ответ: от Цезарей — жизнь, а от Секста Помпея Счастье даруется мне: первый за ними он вслед. 5 Если решусь я обнять все мгновения горестной жизни, То ни в едином из них я без него не живу. Столько он добрых услуг оказал мне, сколько в пунийском[562] Яблоке под кожурой красных таится семян, Сколько зерна в африканских полях, винограда — под Тмолом[563], 10 В Гибле — пчелиных даров, а в Сикионе — олив; Вот признанье мое! скрепите печатью, квириты: Где заявление есть, там и закон ни к чему. Секст, считай и меня частицею отчих имений — Малой частицею, пусть, но неизменно твоей. 15 Как тринакрийские нивы, как земли Филиппова царства,[564] Как прилегающий дом к храму, где царствует Марс, Как в кампанийских полях именья, услада для взора, Все, что наследовал ты, все, что за деньги купил, — Так же принадлежу и я к твоему достоянью: 20 Можешь отныне сказать: «Мой и на Понте удел!» Ах, как я бы хотел, чтоб этот удел злополучный Было владельцу дано к лучшим полям перенесть! Это — во власти богов, но и боги способны на милость, Если почтишь их мольбой, как благочестием чтишь. 25 Ибо ведь трудно сказать, чему ты способствуешь боле — Мой ли проступок раскрыть[565], мне ли в несчастье помочь? Не потому я прошу, что в тебе сомневаюсь; но часто И по теченью реки весла ускорят ладью. Я и стыжусь и страшусь, что, припав к тебе снова и снова, 30 Все докучаю тебе однообразием просьб. Только как же мне быть? Так властвует сердцем желанье, Что извинишь ты меня, мой снисходительный друг. Часто хотел я писать о другом, а сбивался на то же: Каждая буква моя в строй становилась сама. 35 Впрочем, добьешься ли ты благодарности, добрый ходатай, Или же злая судьба здесь мне велит умереть, Вечно услуги твои пребудут для нас незабвенны, Вечно я буду твоим слыть в припонтийской земле. Если же Муза моя из гетского вырвется края — 40 То разнесется моя в целой подсолнечной весть: Ты мне — податель всех благ, блюститель всякого счастья, Я — достоянье твое больше, чем купленный раб.

16. Завистнику [566]

Злобный завистник, зачем ты терзаешь изгнанничьи песни? Даже и смерть не страшна для вдохновенных певцов, Тихая слава — и та за могилой становится громче, А обо мне и живом не промолчала она — 5 В дни, когда жили и Марс и велеречивый Рабирий[567], Звездный Альбинован и гомерический Макр;[568] Кар, который воспел Геркулеса в обиду Юноне, Но не обиделась та, зятя в герое признав; Нума с тонким умом, два Приска, достойные оба;[569] 10 Лацию царскую песнь в дар преподнесший Север; В равном стихе и неравном стихе одинаково сильный И одинаково в них славу стяжавший Монтан; И стихотворец, внушивший Улиссу ответ Пенелопе, Плывшему в бурных волнах десять скитальческих лет; 15 Тот, чье имя Сабин[570], кто похищен был раннею смертью От недописанных «Трезм», детища долгих трудов; Ларг[571], в чьем имени ширь, под стать широте его дара, К галльским следивший полям старца фригийского путь; И с Камерином, певцом утратившей Гектора Трои, 20 Туск, Филлиды певец, славой обязанный ей; Тот воспеватель морей[572] многопарусных, коему, мнится, Синие боги пучин сами размерили стих; Тот, кто вещал про ливийскую брань и римские битвы, Тот, кого Марием звать, легким в любых словесах; 25 Луп[573], воспевший возврат с Танталидом его Тиндариды, И «Персеиду» свою с честью сложивший Тринакр; И преложитель для нас меонийских стихов «Феакиды», И пиндарических струн лирник единственный, Руф[574]; И на высоком котурне Турраний с трагической Музой, 30 И в легкомысленный сокк Музу обувший Мелисс; Варий и Гракх заставляли греметь жестоких тиранов, Прокул[575] ровной тропой шел Каллимаху вослед, Пассер вернулся к лугам, где Титира давняя пажить, Граттий ловчую снасть в руки охотнику дал; 35 Пел Фонтан о том, как наяд любили сатиры, Вел Капелла слова в неравностопных стихах; Было и много других, чьи песни ведомы миру, — Долго было бы мне все называть имена, А об иных говорить и права законного нету, 40 Ежели юный поэт не выступал еще в свет; Лишь о тебе не могу промолчать, достойнейший Максим[576], Римского форума страж, светоч парнасских богинь, — Предки твои по отцу — Мессалы, по матери — Котты, И сочетанием их дважды твой род именит. 45 Вот меж скольких певцов считался и я не последним: Люди, читая меня, славили Музу мою. Так перестань же терзать изгнанника, низкая Зависть, Пепел костра моего черной рукой не тревожь! Все потерял я, что в жизни имел, и только осталось 50 То, в чем муки мои, то, в чем чувствилище мук. Нужно ли мертвую острую сталь вонзать в уже мертвое тело? Право, и места в нем нет новую рану принять.