...Тихо потрескивал каганок. Хотя колокол на гашение огней по всему Полоцку отзвучал уже, каганок светился. Колокол бил и на прекращение поджига в банях. О, эти поджиги: того и гляди, не баню, город подожжешь, а он — солнцем высушенный, ветрами продубленный, смоляной. А как смоляной, то уже считают — вечный, поскольку смоляные стены червь не берет. Вечный-то вечный, но подожги его стрелами, окунутыми в смолу, — в мгновенье ока вспыхнет и пойдет лютовать пламя, и тут же невесть откуда ветры налетят и давай на клочья рвать дикий огонь, перебрасывать его с крыши на крышу, с подворья на подворье, с улицы на улицу. Пожаров боятся все: мать, отец, соседи. Колокол загудит, и это — закон: огни гасятся, бани гасятся. Отец Лукаш баню затушил, хоть мог бы до утра, до изнеможения париться в ней, хлестать себя по груди, по плечам, по ляжкам березовым веником. Кто из полочан не любит душистого веника, горячего банного духа, от которого собственный дух твой захватывает! Отец, распаренный, пахнущий баней, Давно уже крепко спит. На столе — пустая кринка из-под молока, деревянные высоковатые кубки. Тени от них на стене — чуть заметные, неподвижные да и поменее той, что за плечами, за спиной у Франтишека. Она, эта тень, раз за разом полегоньку покачивается то в одну, то в другую сторону, словно ходит по стене, покачивается в зависимости от того, как хлопец, прижавшийся грудью к столу, переворачивает в огромном, лежащем перед его глазами фолианте добротные пергаментные листы. Хлопец переворачивает их, кажется ему, довольно быстро, поскольку очень уж хочется поскорее прочесть удивительную, славную эту книгу. Но Франтишек на деле и медленно читает, и медленно листает чудо-книгу, так случайно в руки его на одну лишь ночь вверенную...
Все знать о своей земле он жаждал постоянно. Любые сведения о ней ловил он чутким ухом своим и в Полоцке и в Вильне. Знания его собрались не за один раз — из многих уст, из многих летописей, из многих слухов и историй, что таились в сердцах полочан и виленцев, как искры в камне. И если их что-то вдруг высекало из их сердец, то глаза его тут же вспыхивали, воспламенялись, чтобы никогда не погасать тем искрам в его памяти. Раскройте сегодня любую белорусско-литовскую летопись — и, может, это не с их страниц, а из самой памяти Скорины встанет перед вами, как живая, история...
«...И быша пѣрвии населници в Киевѣ варязи, в Новѣгородѣ словени, в Полоцку кривичи...»
«...Посади Владимер старѣишаго сына Вышеслава в Новѣгородѣ, Изяслава в Полотьсцѣ...»
«...Оженися князь Александр Невѣскый во Полотце...» Из Полоцка, оказывается, Александр Невский[50] себе невесту брал! — то ли за выбор князя, то ли за свой город и теперь готов радоваться Франтишек. Но почему об этой женитьбе летописец так мало написал?!
«...И бысть сѣча зла, яко же не бысть в Руси... Все людие секуще акы траву... И жалосныя слезы изливаны быша, яко вода много безьмѣрна...»
Имена, имена, все — княжеские имена. И — сечи, сечи, сечи. Клятвы князей, и вновь — сечи. Слово чести, данное друг другу, крест, целованный на слюб-замирение, и снова — сечи. Месть за клятвопреступление, за отказ от слова чести, от замиряющих обетов — сечи, сечи, сечи! Сплошь это было по всем летописям! И вроде бы никто и не виновен был в том, что меч кровавый знай себе гуляет, что меч кровавый знай себе сечет головы. Неужели так много нужно было этому мечу, чтобы вволю насытиться. Вся Русь нужна? Люди ему, как трава, люди ему, как деревья, — сечет! «И кто его остановит? — до сих пор не успокаивается Скорина. — Кто утихомирит?..» Точно мурава в прокосы над Ушой и Уллой, Полотой и Оболью, падают люди; точно Двина полноводная, льется их кровь. А слезы? А слезы — их целые озера. Много на земле полоцкой озер: Чарсвяты, Язно, Вечелье, Усомница, Умильно, Рясно... И снова скачут вой, себе чести ищут, а князю — славы!..
Франтишек не знал, за какого князя ему вступаться, кто из князей — его, кто — не его? Они его или не его: легендарный Всеслав Полоцкий, прозванный Чародеем; Рогволод, дочь которого Рогнеду[51] брал силой себе в жены великий князь киевский Владимир[52]; Витовт[53], хвалу которому воздают хронисты литовские; Андрей[54], сын Ольгерда, называвший себя королем Полоцким, а полоцкую землю — королевством Полоцким?..
Из Полоцкой же летописи Скорина особенно запомнил Иакова — Якуба-полочанина — одного из шести храбрых мужей Александра Невского, «иже мужствоваше с нимь крипко». Был этот Якуб ловчим у князя, и сам — один с единственным своим мечом — на целый отдельный заслон рыцарей-крестоносцев напал. Князь Александр, который после победы на Чудском озере станет Александром Невским, восемнадцатилетний еще, юноша, хвалил Якуба-полочанина. Читал о том когда-то Франтишек, и ему казалось, что хвалит князь Невский не только храброго воина, а весь его город, давший в руки могучему полочанину могучий же меч. И еще думал тогда Франтишек, что ловчим при князе, поупражняйся он в ловкости, как упражняются в ней на Уше и Улле его ровесники, приставленные пасти стада, он тоже мог бы стать. Однако на героя-воина статью своей, вечно горбящийся, как вот сегодня, над книгою, разве похож он хотя бы чуточку?..
Отец проснулся неожиданно. Франтишек даже вздрогнул, застигнутый врасплох его суровым голосом:
— Или колокол еще не звонил, что ты все тут с каганцом своим тлишься в темноте? Пожар учинить решил?! Вор хоть углы оставит, а пожар все прихватит!..
Пожар?! Разве он книгой может наделать пожара? Разве пожары с книг начинаются, а не из искры — грома небесного или от кресала, -в злых руках осыпающего искры на податливую паклю, что тут же задымится, едва предательская искра на нее падет?..
Не о пожарах думает сегодня на Старом пражском Мясте Франциск Скорина. Книга — не друг пожару, жертвой огня она может стать, но пусть она лучше не горит. «Рукописи не горят», — это говорили еще римляне. Так почему же должны гореть печатные книги — дети* рукописей, достойно продолжающие их неусыпную заботу обо всем вечном, добродетельном, посполитом?..
История принадлежит человеку. Это Скорина сегодня знает. Но ни о князьях, ни о королях, исключая библейских царей, Скорина не пишет, но что и тех и других он имеет в виду, кто этого не заметит? О правде перво-наперво заботясь, о справедливости прежде всего хлопоча, разве может он тем самым не включаться в разговор с нынешними держателями скипетра, жезла, меча как знаков славы, добродетели, могущества, правосудия? О справедливости, о чистоте помыслов, о ней радеет он сейчас, думая над предисловиями к «Премудрости божией» и «Царствам», где будут напечатаны законы Моисеевы. Законы для пользы посполитой, добра посполитого — не забывай о них князья летописных времен, то разве был бы в тех летописных временах один лишь произвол? И разве не чтение летописей, будто набрякших и поло-чанскими кровью и слезами, уже тогда, в Полоцке, нацеливало Франтишека на поиски справедливости, которую он ищет сейчас, которую хочет, наконец, утвердить как универсальный закон для Полоцка, Великого княжества, Европы, всего мира вообще? Ведь разве сделали до этого сечи и князья его Полоцк славным? Франциск знает, как широко и далеко простиралось когда-то Полоцкое княжество — аж до Менеска на юге, аж до Берестья на юго-западе, Новгород, Псков, Смоленск были его соседями на востоке. Одно из сильнейших до XIII столетия, Полоцкое княжество славилось и своей столицей, и Софеей, и вечевым колоколом, который, как в Новгороде и в Пскове, созывал люд на вече целых 400 лет — вплоть до получения городом Магдебургского права. Скорина принимает, как в чем-то отчасти и свою, славу Ефросиньи Полоцкой, Всеслава Полоцкого, Александра Невского, но разве может он принять, как свою славу, бешеную одержимость Свидригайлы, его опустошительное гарцевание от Крева до Заславля, от Борисова до Витебска, когда им, Свидригайлой, был утоплен в тонях Двины князь Михаил Иванович Гольшанский, а на высоком при-двинском городище сожжен митрополит Герасим?!
50
Александр Невский (1220—1263) — князь новгородский в 1236—1251 г., великий князь владимирский с 1252 года. Сын князя Ярослава Всеволодовича. В 1240 году выиграл битву со шведами на Неве, в 1242-м — разгромил немецких рыцарей в Ледовом побоище. Обезопасил западные границы Руси.
51
Рогнеда (год рождения неизвестен — 1000) — дочь полоцкого князя Рогволода, жена великого князя Киевского Владимира Святославича, мать князя Изяслава Владимировича, Ярослава Мудрого и родоначальница полоцкой ветви Рюриковичей.
52
Владимир Святославич (год рождения неизвестен — 1015) — князь новгородский (969), великий князь киевский (980), сын Святослава Игоревича. Ввел в качестве государственной религии христианство в 988—989 гг. При Владимире Святославиче древнерусское государство достигло своего расцвета. В русских былинах называли Красное Солнышко.
53
Витовт (1350 — 27.10.1430) — князь гродненский, трокский, великий князь литовский (1392—1430), сын Кейстута. Трижды вторгался в Московское княжество, захватил Смоленск.
54
Андрей Полоцкий (до принятия христианства Вингольт; 1325—1399) — князь. Княжил в Пскове, Полоцке. Сын Ольгерда. Служил великому князю Витовту. Участник Куликовской битвы и походов против Ливонского ордена. Боролся за литовский престол. Погиб в бою с татарами.