Это же не время, а какой-то перепад. Только что верховодили одни, да теперь их место заняли новые заводилы — верховоды из нового панства-боярства. Ио купцу от этого ни холодно, ни жарко, ни прибытка, ни убытка. Теперь купец — как между двух огней; печет и оттуда и отсюда, и тех не гневи и этих не тронь. У одних разве только Корсаков, Яцкевичей, Телиничей, как были усадьбы с пашнею на Ушаче, свои подворья в Полоцке, так у них и остались. А что с Кожчичами?.. Когда-то одни лишь братья Сенька Федорович и Евлампий Федорович и пословали в Риге, и только про Никиту, сына Сеньки, и слышал в молодости Лукаш Скоринич: да как щедро встречали его в Риге, да как умел он о взвешивании и о воске с Рижским берегом договориться, да как удил шиллинги у Рижского магистрата. Были Кожчичи — не подступитесь Скорйпичи. А теперь — та же шкура, да не в той шкуре уже Кожчичи, как не в той и Селявы! Был боярин Андрей Селява, так то боярин был — куда до него сегодня его сыну Ивану Андреевичу! Пе те и Радковичи — не тот шик, честь!
А началось уже при Ольбрахте. И отец Франтишека Лукаш, как все купцы полоцкие, повторял: за[61] Яна Ольбрахта погибла шляхта... Но свято место пусто не бывает. В Полоцке, однако, бояре не то чтобы гибли — в Полоцке одни из них попросту как бы отступали в тень, а другие, да и не бояре, а люди-выскочки, бог святой знает, откуда брались-объявлялись. Они только под себя и гребут, местичу или купцу, мастеру или челяднику, не говоря уже о черни, дохнуть не дают. «К своим обдиралам полочане привыкли», — усмехался обычно отец Лукаш. Ну, станет дворянином Жигимонта кто-то из Корсаковичей — то ли Иван и Василь Глебовичи, то ли Петр Семенович Епимах, — так это ж свои, наши, городские дворяне. Однако ревность уже охватывает отца Лукаша, когда он говорит о князьях Полубен-ских, Глинских, объявившихся тут после того, как смоленские земли отошли к Москве. Облюбовали они себе Полоцк, а король им тотчас и земли дарит, как будто их только и ждал: «Князь Иван Андреевич! Городской дворянин!.. Князь Федор Иванович!.. Волен дворы себе построити, и реку запрудити, и мельницы поставити — со всем правом и панством. Во как!..» А за что им полочанскую-то землю отдавать, за что Александр наградил мещанскими наделами Сестренца? Молодцы Сущевичи! Он, Лукаш, как и все полоцкие мещане, был заодно с ними против выскочки Сестренца. Конюший городнянский, князь и наместник кревский! Так в Городне и в Креве и делай что тебе угодно, а тут же тебе не Городня, не Крево — Полоцк! Пускай ты и добился от короля кровной мещанской землй на Суще — от кого добился, тот же и вернет эту землю Сущевичам: справедливость не может не победить, если за нее мы, полоцкие местичи!..
Хотя... Когда это справедливость побеждала? Вон такой же самый мещанин, как Лукаш Скорина, но только не он, не Лукаш Скорина, честный торговец шкурами, а ловкач Алфер Кортень на пепле — на продаже пепла! — выбился в шляхтичи. «И когда это шляхта была пепельной?!» — диву давался Лукаш Скоринич.
Хозяевами чувствовали себя в Полоцке жолнеры, кнехты, нимцы, как называли их полочане, — все те пришлые люди, которых понавел в Полоцк Михаил Скепьевский. Что там Скепьевскому был наместник — Глебович он или не Глебович, — если правою рукою короля Александра был Скепьевский! А за что такая честь? За то, что проворнее других нанимал солдат, что ловчее себя нашел себе помогатых — ландскнехтов Рыка, Барбера, Харитона? Лукаш Скорина и не подозревал, что за Рык и что за Харитон были те Рык и Харитон: первый — Якоб фон Рейдт, второй — Адам фон Харборг. Но отец Лукаш видел, как шествовали они перед полоцкой ратушей, как ходили по детинцу, по улицам, гулко топая ногами, чуть не выше Софеи задирая голову. А все это война, нескончаемая война — порубежная, грабительская. Он было и сам, Лукаш Скоринич, впутался в нее — не удержался. Купец он или не купец, обогащаться ему или не обогащаться, когда все вокруг обогащаются? Вот и уподобился он людям Яна Юрьевича Заберезинского — всем его Яманам, Пасывням, Станкам Волосатым и Голякам. Мало Заберезе-Заберезинскому[62]всех его родовых земель возле Ошмян, Камня, Волмы, Дубины, Алиты — в Марковском повете, в Тройском, громадного подворья в Полоцке? Ан нет, вооружает своих Яманов и Волосатых и отправляет хотя бы в тот же Хрянский стан под Великие Луки — жгите, вешайте, берите в плен, тащите дранки на все 200 рижских рублей. И Корсаки — туда же, и Бутанка Еремеев со товарищи, и Богдан Яскович Бардовский, и Петр Семенович Епимах — королевский дворянин, и полоцкий боярин Петряш Епимахович... Хоть 30 рублей урвать рижской монетой, как Глеб Корсакович, хоть 5, как Бардовский, хоть два мерина увести ценою в два рижских рубля, как Богдан Корсак! И не одного ли только Петряша Епимаховича бог и покарал: из великолукских Пуповичей, куда он послал жолнерами и своих сынов, оба не вернулись — убиты?!
Война! Разве это не позор, что и его, Лукаша Скоринича, имя великий князь московский Иван III вписал в свою жалобу королю Александру? Развела война русичей: одни князья спешат на сторону Москвы, другие защиты у польского короля ищут. А королю на войско давай — плати. Торговля? Какая торговля в войну: серебра не вывози — не можно, а теперь вот и вообще никакой железки не вывози, и воска не вывози — не только из Полоцка, из Ливонии тоже.
А все произошло перед самым уходом Франтишека в Краков — где-то за год до того или за два. Вообще же стало все это в Полоцке бушевать, когда ему, Франтишеку, шесть, а то, может, и всего два годика исполнилось. И бушевало уже десять лет. И пусть бы уж .прекратилось однажды — ведь казалось иногда, что все должно улечься, утихомириться.
Франциск и сам хорошо помнит, как великая княгиня московская Елена Ивановна, родная сестра великого московского князя Ивана III, невеста польского короля Александра, подъезжала к Красной баште его Полоцка, как входила под приветственные кличи полочан в городские ворота, как направлялась в святую Софею на обедню, которую служил сам полоцкий владыка Ион-Глезна. Жена Яна Юрьевича Заберезинского била челом княгине с двумя камками бурскими, владыка — с одной. Колокола гудели, сердца полочан радовались. Напрасно радовались!.. Отгудели колокола Софеи, а желанного мира все не было. И тщетно посольство за посольством на восток снаряжалось — преимущественно с Глебовичами во главе, как потом и накануне его ухода в Краков, а также и с Петром Мишковским, и с Войцехом Яновичем во главе. С чем тогда очередное посольство возвратилось из далекой Москвы, Франциск не знает — не дождался он возвращения полоцких послов домой, отправился в Краков. Но отец его, как и прежде, сильно и в тот раз надеялся, что вечное замирение наконец наступит. Ведь любой порубежной свары лучше порубежное согласие. Эту жажду согласия, словно отцовский наказ, и взял с собой в дорогу Франтишек Скорина, когда в первый раз покидал отцовское подворье, взял и во второй раз, когда покидал его, и в третий, и в четвертый. Сколько, однако, раз покидал Франтишек отцовский порог? Не подсчитать? Но и в Падую он шел с этого порога не для того только, чтоб объявить ученым мужам, что он, Франциск, — сын Луки из Полоцка. И сюда, в Прагу, шел он с того же отцовского порога отцовский же наказ осуществлять. До слюба-согласия москвитян и литвинов отец не дожил, но идти к согласию, однако, завещал. Таков был его отец — полоцкий купец Лукаш Скорина!..
62
Заберезинский Ян Юрьевич (год рождения неизвестен — 1506) — магнат, наместник, полоцкий, воевода трокский, наместник гродненский.