Франциск Скорина, конечно же, больше знает, чгм Лукаш Скорина. Был ведь уже Ведрош, была и Орша. Над Ведрошем князя Константина Острожского разбили московиты. В плен тогда попали и многие полоцкие бояре, в том числе и Глебовичи — Станислав Юрьевич и Николай Юрьевич. Сам князь Острожский тоже оказался в плену, а потом бежал из него, чтобы стать героем Орши, чтобы под Оршею — спустя шесть лет после битвы над рекою Ведрош — разбить уже московитов. И вообще: чего только не случилось в 1506 году! Франциск уже вспоминал, что в том году умер король Александр и королем Речи Посполитой стал Жигимонт. А еще в 1506 году обрушился в Вильне главный купол Пречистенского собора, а стены дали трещины. Пять лет выпрашивал князь Константин Острожский у Жигимонта грамоту на восстановление собора. И получил затем эту грамоту, которая разрешала, ко всему, и строительство мельницы на Виленке — для помощи собору мельничным делом. А перед битвою под Оршей князь Константин Острожский горячо молился, обещал богу, что если победит под Оршей, то построит в Вильне две каменные церкви. И построил, несмотря на то, что запрещено было тогда православные церкви возводить. Король, однако, разрешил. Но будет ли князь Острожский — при неизвестно еще каком отношении к делу Скорины короля Жигимонта — споспешествовать книгопечатанию, как споспешествует вообще вере греческой, письменам русинским? Герой Орши, герой православной веры, пан виленский, гетман ясновельможный, князь Константин Острожский — будет ли он приветствовать его, Франциска Скорину? Отнять силой любую вещь можно, но дать той же силой даже книгу — не дашь! О, дела господарские, вы есть дела господарские! О, дела княжеские, вы есть дела княжеские! А твое дело, Скорина, — разве ж оно только твое? Или только поспольства виленского, полоцкого?.. Ответить на эти вопросы Франциск в Праге не мог.
Да, есть города, есть, словно в рубашке рождающиеся. Вильна — из них. Ее еще не было, а — по утверждению летописей — ведун Лиздейка, разгадывая сон князя Гедимина[67], увиденный им на Турьей горе, вещал-пророчил: быть славному городу на месте сем! Ибо железный волк приснился князю Гедимину на Турьей горе, и рычал тот волк во сне князя неслыханным рыком, обещая славу городу над Виленкой.
Но еще нужно признать справедливой и ту мысль, что слава славу порождает. Когда Франциск побывал в Падуе, он перестал, как прежде, посмеиваться над Полемо-ном — якобы придворным патрицием самого римского императора Нерона, от которого где-то как раз в детские годы Франтишека услужливые летописцы по указке прежде всего Альбрехта Гаштовта стали выводить славные и великие родословные литовских князей. Действительно, что может быть в этом предосудительного, если и падуанцы вполне серьезно считали, что их город основал не кто иной, как троянец Антинор, якобы приплывший в устье Бренты из самой пылающей малоазийской Трои. Иметь за собой славу Трои, кто бы не хотел?! И поэтому тоже вполне серьезно об Антиноре говорил с юным Францискусом сам вице-приор Мусати. До Полоцка 500 славных воинов Полемона, как бы там ни было, не доплыли, поскольку не в устье Двины они высадились, а Немана. Скорина мог бы признаться, что он о том никогда и не жалел, но сейчас подумал, что, между прочим, не худо бы всегда иметь за спиною лишнюю легенду о твоем якобы самом знатном первородстве!..
О, эта слава — вечная, земная, небесная! У городов — вечная земная, у человека — не только земная. Все возникает не ради ли ее одной; город, человек, книга. Город, книга не жаждут, однако, ее в открытую, вслух. Человек жаждет — для города, где родился, для этой вот книги, что пахнет еще краской. Был бы Скорина князем, был бы у него свой волхв Лиздейка, а так кто ему славы напророчит? Глянул Скорина на печатный станок, на собственные руки, на челядников-помощников. Взойдет ли для них солнце славы?..
Если говорить о солнце, то с ним Франциск, по существу, давно вел непрерывную молчаливую беседу. Так же, как и со звездами, с месяцем — и только рождающимся, и ущербным. Звезды пророчат, двигаясь в хороводе созвездий, планиды — блужданием своим среди созвездий. В это верит каждый современник Скорины, верит и он. Только вот как поверить ему в затмение солнца словно в знамение, если он может высчитать дни затмения солнца, даты затмения месяца — полного, неполного?
Средневековый человек был весь поглощен небом. Небо знал он лучше, чем землю. В небо смотрел он как в свое вечное будущее. А дом будущего надо же знать! Не всем деревьям, цветкам, травинкам,’ букашкам, птицам и гадам средневековый человек названия уже дал, а небо у него все просто пело именами, размалеванное птахами и зверями — реальными и мифическими, колесницами и повозками, луками и стрелами, лютнями и гуслями. Франтишек любил уже следить за Миловицею — вечернею звездой в Полоцке, наблюдать за ней с берега Двины, с отцовского подворья. Ученый — он задумчиво смотрел в ночное небо из дворика Краковской академии, обращал к нему свой взор, выходя из аудитории Птолемея, где только что слушал звездочетов-астрономов о наивысшей власти звезд над миром, над королями и государствами, над здоровьем человека и над его болезнями, вообще над его судьбой... Словом, людей на свете сближает не только земля, на которой они живут, встречаются, но и небо с его звездами, с его солнцем. И все-таки между этими двумя людьми, о которых мы сейчас думаем, было все, может, куда проще, нежели нам сегодня представляется. А может, и не проще, а напротив — сложнее. Но сопоставим, однако, их жизненные пути, которые действительно были в чем-то похожими. Точнее говоря, Франциск Скорина как бы шел по следам своего великого предшественника и современника, потому что в Краковскую академию Николай Коперник[68] записался на 13 лет раньше полочанина. В Падуе диплом доктора медицины получал на 11 лет раньше. Копернику во время получения диплома в Падуе исполнилось 28 лет. Обычный для тогдашних докторов возраст. Значит, Скорине в Падуе было несколько меньше, если там его считали очень юным претендентом...
Многоточие... Спасительное многоточие!.. Здесь ты весьма необходимо — протяжно-молчаливое, как пауза, пауза для тех, кто мог скептически перед этим усмехнуться: «Все люди ходят под солнцем и звездами, так при чем тут Скорина и Коперник?!» А «при чем» тут все-таки есть, и значительное...
Каноник-отшельник Фрауэнбургской башни — Коперник, конечно же, свою идею Солнца вынес из дней более ранних: из Кракова, из Болоньи или, наконец, из Рима, где получил кафедру астрономии. Но только на предсмертном ложе Коперник, возможно, уже туманящимся взором смотрел на свою великую книгу о Солнце — книгу вечной славы своей, книгу открытия Солнца. И лежала та книга на низеньком столике у высокого одра смерти открывателя Солнца — с предисловием папы римского Павла III, папе этому посвященная. Парадоксы истории! Каноника, который отнимал у бога небо и солнце, наместник бога на земле благословлял! Но разве, подобно тому, как Коперник отнимал солнце у католического бога, не отнимал Скорина у духовенства Библию, здесь, в чешской Праге, ее печатая? Конечно же, отнимал. Причем без всякого благословения со стороны сильных мира сего, не заботясь о своей безопасности — в днях, далеких еще от смертного ложа. Дерзновенно поступал Скорина, отчаянно! Ведь он, по существу, возжаждал славы себе при жизни своей, не откладывая ее на потом, как Коперник. Возжаждал? Что ж, солнце славы достойно того, чтобы его жаждать. Но что, однако, молвит папа римский католику, ведущему себя совсем не по-католически? А что сказал бы о скорининских делах Коперник?..
67
Гедиминовичи — княжеский род, основателем которого был Гедимин (год рождения неизвестен — 1341) — великий князь. Внук его Ягелло стал основателем польской королевской династии Ягеллонов. На Руси княжеская ветвь, вторая по знатности после Рюриковичей.
68
Коперник Николай (1473—1543) — польский астроном, создатель гелиоцентрической системы мира.