И тут Скорина мог бы вспомнить, действительно ли Коперника или не Коперника слышал он однажды, будучи уже бакалавром. В том случайно услышанном на детинце Краковской академии разговоре голос одного из собеседников он узнал — его учителя Яна Глоговчика. Но кому принадлежал второй голос? Голоса раздавались внизу. Уже смеркалось, и хорошо рассмотреть лица собеседников тоже не было никакой возможности. Но вопрос того — второго, обращенный к профессору Яну Глоговчику, он звучит во всей своей сокрушенности и мягкости, словно только что произнесенный:
— Птолемей[69] — это же так красиво! — мечтательно рассуждал тот голос. — Райская роза, — следовал вздох. — Как я могу отнять у людей Райскую розу? — беспокоился высоким тенором тот голос.
Ян из Глогова молчал.
— Красива, прекрасна Райская роза, — продолжал свою мечтательную речь собеседник, — однако выше Райской розы правда...
— Правда — выше! — подтвердил волевым тоном профессор Ян Глоговчик — и его, Скорины, учитель по аудитории Птолемея. — Но я боюсь за вас, Николай... — зашептал профессор.
Что за причина была шептаться уважаемому профессору Яну из Глогова, этого Франциск — юный, случайный свидетель разговора двоих — не мог уразуметь.
Птолемея Скорина знал как свои пять пальцев. Да и какой же средневековый ученый муж не знал Птолемея?! Любя солнце, месяц, звезды, любил Скорина и Птолемея. Он ж? и лекарем не мог в средневековье стать, не зная Птолемея. Ведь и дух и тело равно лечили тогда и зельем и звездами. Кто верил Данте в ту пору, тот верил и Птолемею — верил во все девять прозрачных небесных твердынь, что виделись и Птолемею и Данте божественной Райской розой. Сферами небесными как венчиками лепестковыми расцветала для человека средневековья Райская роза. Земля людей жемчужинкой казалась ему в глубине венчиков, словно в розово-прозрачной раковине. А двигалась, по его разумению, девятая, кристальная сфера божественной любовью. Любовь! Любовь вообще как перводвигатель всего в сферах небесных. А Райская роза — красота и апофеоз любви. И что, казалось бы, тебе нужно было, Коперник? Ведь это же благодаря тебе чудесная роза воображения человеческого завяла, прекрасные лепестки поэзии осыпались, а слава Птолемея стала его бесславьем?!
За Птолемея Скорина или за Коперника?
Ни за Птолемея впрямую не выскажется он в своих предисловиях, ни за Коперника. Но к солнцу он будет иметь касательство. Будет! И как бы между Птолемеем и Коперником окажется в том своем касательстве к солнцу. Но солнце Скорины пока еще не взошло. Он еще не стоит перед выбором: то ли ему птолемеевскую сказку о солнце невестить, то ли коперниковскую правду о нем. Он мог бы очутиться перед ней сразу, если бы все расслышал, все понял в беседе двоих — тогда, на детинце Краковской академии.
А если задаться вопросом, был ли Скорина против Коперника, то лишь в одном случае можно конкретно и определенно сказать, в чем он категорически против Коперника — в своем решении не откладывать ничего до своего смертного часа. Раз он вышел уже на стезю печатника, то и с помыслами своими он временить не желает. Не желает и не может! Эта стезя берет начало еще в Краковской академии, с ее детинца, где звучал волевой голос Яна из Глогова. Докторство! Оно ему, выходцу из семьи купца, действительно открывало путь вперед — к служению истине и к независимости. Пусть докторство и не уравнивало его в правах со шляхтой, с полоцкими боярами, но доктору наук, согласно неписаным законам средневековья, да и писаным, разрешалось то, что простым смертным не разрешалось. Докторство открывало перспективу, давало шанс — давало, только будь готовым рисковать, идти на самопожертвование. Не откладывать на завтра, а делать сегодня. И это означало также, что не резонно ждать вечной славы за порогом жизни, что нужно брать ее за крылья уже тут, на земле, тут — живым, смелым, мудрым.
Подвижники-монахи постами и молитвами добивались у бога и людей славы; рыцарь искал себе славы на ратном поле и на турнирах открыто; ученые мужи, диспутируя, сочиняя трактаты, занимаясь поисками философского камня или секретов обращения подлого металла в благородный, тоже искали себе славы открыто. А он, печатая свой перевод Библии в чешской Праге, искал себе открытой славы или не искал?
Уже шестую книгу Библии печатал Скорина в Праге на ее Старом Мясте, пять предисловий и послесловий уже написал, но ни в одном из них не поставил он еще того слова и на том месте, на котором поставит его 9 января 1518 года. И в послесловии к «Соборнику», написанном 2 января того же года, как и во всех предыдущих предисловиях, Скорина это слово не поставил, а тут — поставил. И так получается, что как бы целую неделю, со 2 января по 9 января, Скорина раздумывал, ставить это слово или не ставить, все прикидывал да примеривал, вьюном виясь вокруг рукописи и, словно одержимый, то, о чем здесь, во всей второй главе, мы говорили, жерновами мозга своего перемалывая, к вымолке единственной и самой существенной приближаясь.
И случилось это 9 января 1518 года. «Повелением, и рацею и выкладом ученого мужа в лекарских науках доктора Франциска, Скоринина сына...» Все шло как обычно. Необычное началось после предлога «из». Обыкновенно после этого предлога стояло просто «города Полоцка» или «града Полоцка». Но душа Скорины уже вызнала меру, городу своему равную, — меру славы его. которая и позволила Скорине выказать открытую гордость за город свой, и потому он впервые здесь и назвал себя «сыном из славного города Полоцка». И хотя слово это было оттиснуто черной краской, а не праздничным красным цветом, на душе у Франциска Скорины было празднично.
Человек-солнце, или весьма необычная глава третья, в которой повествуется о том, как судьбой Франциска Скорины интересовались знаменитейшие доктор Иоганн Фауст, великий мистр-чернокнижник пан Твардовский, шут короля Жигимонта Станислав Станьчик, а также глиняный человечек из Праги Голем и другие.
Оставити в науце и в книгах вечную славу и наметь свою...
Бог не все исполняет сам, дабы не лишить нас свободной воли и причитающейся нам части славы.
Это было, можно сказать, его одержимостью: его Библия должна быть красивой. Так он решил и для того, чтобы Библия выглядела красивой, все предпринимает. Красивым будет сам текст — буквицы большие, буковки обычные. Иллюстраций, само собой разумеется, тоже будет много — ведь они еще важнее, чем начертание букв — они делают зримым смысл священного писания, который человек увидит, как самый мир, его окружающий, увидит собственными глазами. Не лишними будут также заставки и виньетки, хотя они в большей мере уже ради красоты вообще. Виньеточки-цветочки! Цветы он любит. А кто их не любит? Цветок ведь — сама красота, а заставка — что-то срединное между картиной и виньеткой, и ею приятнее книгу начать и сподручнее книгу кончить. Скорина так и делает: «Песнь песней» открывает заставкой (это же — песнь песней!), как следом и «Эсфирь», к которой у него, по-видимому, особое отношение (там, где ты впервые говоришь о женщине, неужто будешь думать перво-наперво о ее лукавстве, а не о красоте ее?). А вот «Премудрость божию» Скорина закрывает заставкой, тем самым как бы подчеркивая для себя и для всех людей важность этой книги и ее значение.
«Песнь песней» Скорина снабжает особенно красивой заставкой, изображающей ангелов: один из них с факелом в руке, другой — с луком. Может быть, это амур, как у древних римлян? Следом печатник поставил молодую девушку с распущенными на плечах русалочьими волосами. Русалку коронует сам бог.
69
Птолемей Клавдий (ок. 90 — ок. 160) — древнегреческий астроном, создатель геоцентрической системы мира. Разработал математическую теорию движения планет вокруг неподвижной Земли, позволявшую предвычислить их положение на небе.
70
Макиавелли Никколо де Бернардо (1469— 1527) — итальянский мыслитель, государственный деятель, писатель.