И что интересно: первой заставкой у Скорины пошли дети, второй — лицом похожие для сегодняшнего читателя на романтических свитезянок Адама Мицкевича не то полуженщины, не то полурыбы, третьей — двое мужчин с рогатинами в руках, коронованные венками из дубовых листьев — символами силы, мужества, мужского начала. Что, однако, означала подобная очередность в подаче заставок Скориной? Не хотел ли он еще раз напомнить, что жизнь имеет своим истоком детство, что женщина — символ красоты земной, продолжения рода человеческого, а мужчина — муж ее, защитник и страж? Но, пожалуй, самое многозначительное на всех трех заставках — щит в центре каждой из них, а на щите — солнце в лучах и молодой месяц, припадающий к правой щеке солнца. Солнце и молодой месяц везде, конечно, молчат — и молчат и не отвечают, кто бы и о чем бы их ни спрашивал. Но три изображения разнятся между собой, и тем самым они уже как бы существенно проговариваются. Ведь в самом деле: посмотрите и вы увидите, что на заставках с детьми солнце ликом — доброе, ласковое, как бы исподволь улыбающееся, а между персями полуженщин-полурыб солнечный лик уже озабоченнее, сосредоточеннее: на третьей же заставке, где застыли суровые фигуры мужчин, отчетливая суровость лежит и на лике солнца, а лучи от него не походят на детские ножки в танце, как на первой заставке, на беспокойные плавнички медузы, как на заставке с русалками, — эти лучи напоминают скорее ощетинившуюся пасть льва или игольчатый панцирь колобка-ежика.
Солнце и полумесяц — герб Скорины, его печатный сигнет. Возможно, этот выбор Скориной своего герба был обусловлен памятью года, в который он родился и когда над Полоцком стояло затмение солнца, о котором ему, еще мальцу, мать, наверное, не однажды рассказывала. Средневековье вообще не могло обойтись без символов. Бароны, графы, магнаты, рыцари . брали в свои гербы птицу хищную, зверя хищного, мечи и пики, стрелы и алебарды. Белого орла из Гнезненского гнезда облюбовала себе для герба польская королевская династия Пястов. Черного орла — из-под черных тюрингских ветвей — избрали себе для рыцарских гербов потомки нибелунгов, западные соседи из Польши — белого орла.
Двуглавого орла, наследуя его от византийских кесарей, взял в свой герб царь московский, потому что и на восток и на запад мог равно зыркать тот двуглавый орел с вполне реальными острыми когтями. Города же Белой Руси прославляли в своих гербах туров и зубров, а более всего погоню — всадника на белом коне с поднятым над шеломом всадника мечом. Погоня была гербом и Полоцка. Меч, однако, не мог стать реалией герба Скорины — ни меч, ни крест, хотя святое писание Скорина переводил и печатал. Государственный герб Великого княжества Литовского, Русского и Жемойтского он поместит в своей Библии, поместят его затем и в Статуте. Будет на гравюрах Скорины все: будут стоять у него ратники с мечами в руках, будут маршировать они с алебардами, пиками и стягами в руках, будут скакать, закованные в панцири, на отяжеленных броней конях, только ни герба Короны, ни герба Великого княжества на воях или на их стягах и штандартах вы не увидите. Увидите вообще царскую корону, вообще вифлеемскую шестиугольную звезду, знаки «W», «Ж», даже двуглавого орла и другие символы, а державных — нет, не увидите. Зато в руках у библейских воинов Скорины почти на всех гравюрах развеваются флажки с его, скорининским, сигнетом, словно это самого царя Соломона герб или вообще воинства библейских времен герб. Царь Давид играет на гуслях под окнами царицы Михоль, неся кивот; Моисей стоит торжественно среди звезд, львов, ланей, рыб и птиц; человек в докторской мантии, обликом весьма похожий на самого Скорину, с потупленным взором повергнутый перед богом на колени, с протянутыми к богу руками, словно просящими себе у бога книгу из рук самого бога, — на всех этих гравюрах сплошь и повсюду солнце и полумесяц, солнце и полумесяц.
И что еще интересно: лицо человека в мантии на гравюре из «Премудрости божией» сильно походит на солнечный лик, изображенный на заставке с двумя мальчуганами-ангелами. Походят на него лица и в буквицах «О», «Я». Как будто нарочито восклицательное «О!» останавливает вас, чтобы затем буквой «Я» сказать, что я — солнце, что солнце — в моем «Я»...
Все это трудно и долго вырезалось на верстаках, густо намазывалось краской, со скрипом винта и со стоном пресса оттискивалось, отображалось, переносилось на бумагу. И была в том подлинная красота, и было очевидное стремление выделить свое «Я», свое лицо, свою личность. Что раньше создавалось в типографии Павла Северина — буквицы «О», «Я», или заставки с солнцем, ликоподобным Скорине, или, наконец, сам портрет Скорины? В конце концов — дни печатания большинства скорининских книг Библии известны: так, «Песнь песней» оттиснута была 9 января 1518 года, а книга «Иисус Сирахов», где впервые был помещен портрет Скорины, — 5 декабря 1517 года, «Премудрость божия», в которой на коленях и с книгой в руке стоит перед богом похожий на Скорину человек, — 19 января 1518 года. Значит, все это рождалось где-то в декабре — январе: и портрет создавался тогда, и заставки и буквицы с напоминающими того, кто на портрете, лицами. И лишь тогда и могло произойти в Праге то, что произошло тогда...
...Только — скамья, только — стол. Скамьи и в типографии и здесь одинаково жесткие, но дневная усталость их немного смягчает. В типографии он может прилечь, а тут — сидит, молча глядя на кружку с пивом, стоящую перед ним. Даже и после шести вечера, когда постоянных гостей у шинкаря — уже целая компания, его не трогают. Знают это его состояние, знают, как мучит его работа, которой словно и конца не видно. Знают, что он как бы набирается тут новых сил, однако и не подозревают, кто сейчас подсел к нему за пустой стол — напротив пристроился, сбоку — слева и справа...
Его постоянные оппоненты уже известны. Будь то в дремотной тишине типографии, будь то в гомонливой пивнушке, они всегда ведут себя как на ученом диспуте. Хотя порой — и как на ярмарке, а бывает — и как при уличной потасовке, не скупясь на крепкое словцо. Являются по временам все разом, иногда — в одиночку. Он никогда не знает, сколько их будет в тот или иной вечер. Но с приближением конца его работы их букет разрастается, прешумно дискутируя, — букет, известно же, самых красивых, самых очаровательных Цветков средневековья.
Легче других на подъем, настырнее и беспардоннее всех этих цветов, конечно же, пан Твардовский. Ведь он же считает себя земляком пана Франциска: Франциск — из Полоцка, а он, Твардовский, — пан из Ошмян, пан с полатей: одна нога в сапоге, другая — в лапте. И его раскатистый бас, полыхание черного пламени в очах, приспущенные к земле и до рыжины прокуренные усы — все это, ежели говорить правду, Франциску по нраву. Но диспута непосредственно с одним паном Твардовским у него никогда не получается — едва только Франциск намеревается что-нибудь молвить в свою защиту, как пан Твардовский взрывается вулканом:
— Nie pozwalam! Veto! Nihil novi![71]
Ну, словом, гремит пан Твардовский, все заглушая своим басом, как гремит у себя дома — в Великом княжестве и в Короне на всех сеймиках и сеймах. И когда он успел так войти в свою роль? Кажется, не столь уж и давно был тот первый вальный сейм[72] в Польше — в 1494 году, чуть ли не в год рождения Франциска, и конституцию «Nihil novi»[73] где-то немногим более десяти лет тому назад приняли, а вон как прочно уже утвердился в своей вольности, точнее — в своевольности пан шляхтич Твардовский, под стать настоящему пану в своей державе — не меньшему, нет, чем на Вавеле Анджей Кшицкпй или сам примас Польши архиепископ Ян Лаский! А в шутку говоря, очень уж мило изображает пан Твардовский свою вроде бы кровную обиду на пана Ско-рину, что тот в свой сигнет печатника поместил молодой месяц, якобы отняв у него, пана чернокнижника Твардовского, важнейшее средство его путешествий среди полночных звезд. А может быть, действительно молодой тот месяц — самое главное средство шляхетского возвышения пана Твардовского над земными долами и горами?!
— Кто вам позволил! — вроде бы со злостью, но глазами смеясь, возмущается пан Твардовский. — Как чернокнижник я протестую!..
— Молодой месяц, а равно и солнце... — пытается сформулировать Франциск новую тезу.
72
Вальный сейм — всеобщий сейм, собиравшийся после региональных и местных в городе, определенном королем.