— Veto! — обрывает уже грозно пан Твардовский. — И никакого развития темы, выхода и вывода из нее! Я вам не ваш профессор риторики Ян из Стобницы!..
«...И как так можно?! И как так можно?!» — аж захлебывается, задыхается он, когда сечет этими коротенькими словцами. А что можно, чего нельзя, никто из гостей Франциска обычно не знал. Наконец в один из вечеров кое-что прояснилось. Не тот ли это как раз был вечер, когда Франциск закончил печатать «Книги, еже словуть Притчи Соломона, царя Израилева». Глянул на титульный лист пан Твардовский и узрел на нем гравюру: Соломон в короне. Но во что обут Соломон, никто из присутствующих разобрать не мог, поскольку ноги сидящего на троне Соломона плотно прикрывали фалды пышного царского одеяния. И только один пан Твардовский так или иначе узрел, что на ногах у царя Соломона, и тут же с понятным для всех присутствующих гневом возопил:
— Как так можно?! Как так можно — царя Соломона и царя Давида обувать в лапти?! Да у вас, пане Скорина, повем[74] я вам, тысяча дьяволов, на гравюрах одни только холопские магерки, мужицкие повойники! Просто смердит холопством! Русь посполитая?! Хамы!.. Что, на Белой Руси и Соломон трудиться должен?!
Станислав Станьчик — шут его королевской светлости Жигимонта, хотя и не был доктором наук, сказал при этом по-латыни:
— Ora et labor а![75]
На сентенцию шута никто, однако, смехом не среагировал. Единственно пан Твардовский зыркнул:
— А еще говорят, что можно узнать шута без колокольцев. Поди узнай!
Фауст попробовал шутить:
— В каком же месте вашей, господин шут, прекрасной речи смеяться?
Станьчик, однако, на вопрос доктора Фауста ответил вопросом к доктору Скорине:
— А не хотите ли взглянуть, достойнейший маэстро, на титульный лист книги «О Руфи»? С чего это пан взял да намотал на ноги жнецам, жнущим на титульной гравюре жито, столько портянок — неужто на Синае во время жатвы так же холодно, как в страду возле Полоцка?
И, чтоб совсем добить оторопелого Франциска, Станьчик ловко подрезал:
— И неужто на Синае жнецы леворукие?!
Назавтра, едва рассвело, Скорина был в типографии. Действительно, жнецы на оттиске титульного листа «Руфи» оказались леворукими. Что делать? Лихорадочно копаясь в куче деревянных заготовок, нашел ту — с леворукими селянами, отбросил в сторону. Сжечь!..
Однако на гравюре были не только злосчастные жнецы, не только стеною стояло жито. За житом виднелись еще и пригорки с дорогой среди кремней-камней, что вдруг напомнили ему Задвинье. И жечь уже ничего не хотелось. Простите, жнецы, что сделал вас леворукими! Жните, однако, жните!..
А доктор магии Фауст любил пиво. Пить пиво — тут он был настоящий мастак. И не крикуном, как петушистый пан Твардовский, был доктор Фауст, а до занудливости рассудительным. Даже в своем гоноре, которым он тоже, как и пан Твардовский, обладал, особливо тем в своем сознании кичась, что продал душу дьяволу.
— Вы никогда души не продавали, пане Франциск, а потому у вас не может быть чувства человека, который свою душу продал, — по обыкновению задумчиво до мечтательности начинал герр Фауст, являясь в послеполуночный час, а порой и раньше к постоянно доброжелательному в своих грезах-видениях Франциску Скорине, хотя и очень утомленному дневным хлопотливым трудом. И тогда в тон Фаусту, стараясь быть в этой беседе тоже мечтательным, отвечал Фаусту Франциск Скорина:
— Я помогал отцу продавать шкуры, а сейчас помогаю продавать их брату Ивану.
— Шкуру продавать — не душу продавать, — парировал Фауст. — Но главное не только что, но и ради чего продавать, — менторско-философски пробовал выйти из темы также и доктор своих наук Фауст.
— Душу надобно спасать, а не продавать, — категорически не соглашался доктор Скорина.
— И вы думаете спасти ее книгами?! — воскликнул Фауст.
— Не думаю, а спасаю, — молвил Скорина. — Что ни делаешь, делай мудро, стараясь предвидеть результат, — говорил мне еще мой отец Лукаш, уважаемейший Фауст!..
— Извините, почтенный, об этом ученом муже не слыхивал, — на мгновение почувствовал себя неловко доктор Фауст.
— Жаль, что не слышали, жаль, — может, вполне даже серьезно закачал головой Франциск Скорина.
— Но в одном я наверняка могу вас заверить, — заверял Франциска доктор Фауст.
— В чем же? — вопрошающе вопрошал Франциск.
— Бог вам не даст премудрости. Бог — вера. А вера вне понимания.
— Верю, чтобы понимать, это сказал еще святой. Августин, — настаивает Скорина.
— Не вам, коллега Франциск, ссылаться на Августина! — восклицает Фауст. — Вы — не средневековье. Вы только прикрываетесь верой в бога в троице единого, а на деле бог ваш — разум. Что, может быть, не так?
И вот уже в руках доктора Фауста Псалтырь Скорины, вот «Притчи Соломона». «Почитать?» — спрашивает Фауст и сам же отвечает: «Почитаем!» А читать доктор Фауст умеет превосходно, и звучат в его устах слова, напечатанные Скориной, превосходно. Он, Фауст, сам ставит перед собой вопросы, и он же сам отвечает на эти вопросы.
— Ergo![76] — поднимается кверху палец доктора Фауста. — «Предъсловие в Псалтырь». Так что для вас, доктор Скорина, тут, в Псалтыри, главное: вера или что-то другое? Веру вы тут ищете или что-то другое, ежели черным по белому пишете: «Там ест справедливость, там ест чистота, душевная и телесная. Там ест паука всякое правды. Там мудрость и розум досконалый. Там ест милость и друголюбство без льсти, и вси иншии добрые нравы якобы со источника оттолѣ походять»?
А что вы прежде всего находите, Францпск, в притче Соломона? А вот что: «В ней воистину ест дух разумности святый, единый, различный, смысленный, скромный, вымовный, движущийся, непосквѣрненый, истинный, сладкий, чистый, сталый, -добротливый и всякую иную имеющий в собе добрую цноту...»
Чистоту и добродетель, доктор Скорина, обнаруживаете вы и тут, а не веру. Разум и чистота у вас на первом месте, а не вера. Вы — человек античности, вы — человек Возрождения. Вы — новый человек, и — главное — веротерпимый: не католик, не схизматик, не еретик, и вас еще в вашем средневековье поймут, подобно мне, другие, и тогда — горе вам!..
В логике доктору Фаусту отказать нельзя было. Доктор Фауст, уже не имеющий души, всецело полагался на свой холодный разум, который с помощью фактов доказывал свои тезисы и впрямь превосходно. Но от этого Франциску Скорине легче не было. Однако ж логика логикой — ею многое можно доказать! Он — тоже логик. Только он, Скорина, замыкаться в ней не склонен. И незачем Фаусту делать из него чистого логика — будь то грека, будь то некоего там возрожденца. Он, Скорина, — это он! Нет, Франциск не отрицает, что это он отпечатал все хвалебные слова в честь «розума досконалого» и чистоты и в предисловии к Псалтыри, и в предисловии к «Притчам Соломона»[77]. Хотя, если придерживаться истины, те слова и ему принадлежат и не только ему. Ведь разве не знает доктор Фауст, будучи тоже ученейшим мужем во временах оных, что слова о духе разумности как о духе святом, едином, разнящемся, осмысленном, скромном, красноречивом, подвижном, неоскверненном, истинном, сладком, чистом, зрелом, добродетельном, — что все эти слова исходят перво-наперво от Соломона и что он, Скорина, сделал их своими, взяв у Соломона. Значит, слова о разумности духа принадлежат и ему, Скорине, и Соломону. А неужели Соломон, будучи пророком бога, в бога не верил? Но если верил Соломон, то верит и он, Скорина, и слова Соломона повторяет, хотя и пророком не числится.
Умел доказывать свои тезы[78] доктор Фауст, умел доказывать свои тезы и доктор Скорина. Но после всего этого на другой день поутру не очень уверенно чувствовал себя не раз Скорина: ведь не только же у одного доктора Фауста и могла быть логика, беспокоившая логику доктора Франциска накануне. Да еще оставалась определенная горечь, что вот вроде бы и со злым духом сталкивался — с душепродавцем, с которым-то и дискутировать, пожалуй, не к лицу, с приемышем Мефистофеля, пасынком, а не сыном истины! Хотя, сомневался Скорина, доктор есть доктор...
77
Соломон — о семантике имени «Соломон» сам Франциск Скорина в «Предисловии к притчам премудрого Соломона, царя Израилева» писал: «Выкладывается же рускым языком Саломон еже ест мирный или спокойный...» («По-русски имя Соломон означает мирный или спокойный...»).