— Ха-ха-ха!.. — раздается горластый, просто захлебывающийся регот. Скорина сразу не может сообразить, кто же так разгорланился, чей это голос? Доктора Фауста? Ладно бы еще залихватского пана Твардовского, а то бирюка в своей ученой занудливости Фауста? И как же это он, мудрейший Франциск Скорина, не заметил, что не перед людьми, а перед ним, душепродавцем, неожиданно раскрылся в своем монологе. Что за наваждение нашло на него?! День уж такой сегодня, что ли?..
Но если правду говорить, то снова был не день, а поздний вечер — 5 декабря 1517 года, — поздний вечер в «Вальдштейнской господе» после многотрудного дня, когда Скорина завершил печатание книги «Иисус Сирахов», в которой он впервые поместил свой портрет. В том не было самоафиширования, амбициозности, самовыставления. хотя, конечно же, здесь налицо самоутверждение Скорины как доктора, как ученого, как печатника полное, в чем-то окончательное, безоговорочное. Но мудрец Скорина не был бы мудрецом, если бы он только себя представлял книгою об Иисусе Сирахове. Книга эта вообще у Скорины одна из первых, где представительству фамилий и лиц уделено самое большое внимание. Ведь ни много, ни мало, а восемь лиц глядят с гравюры титульного листа этой книги, имеющей под своим названием приписку: «А то сат стало накладом Богдана Онково сына, радцы мѣста Виланскаго». Так что Франциск Скорина — не в одиночестве в книге Иисуса Сирахова, не исключение, не счастливчик, дорвавшийся до жбана собственной славы и пьющий из него наопрокидь — до самозабвения. «Дело мое — не только мое дело, — как бы говорит здесь Скорина. — Я не одинок, я — перво-наперво друг восьми ученым, что на титульном листе. Я — всего лишь девятый. А рядом со мной — Богдан Онков>>. А если б еще да назвал ты, Франциск, имена и фамилии, тех восьми ученых, обличья которых ты воспроизвел на гравюре титульного листа книги Иисуса Сирахова, о, как бы мы были благодарны тебе, Франциск, сегодня! Но сегодня, однако, мы об одном догадываться можем: лица эти — лица близких тебе, дорогих людей!..
Франциск Скорина хорошо помнит, как его учитель риторики Ян из Стобницы, поднимая кверху палец, обычно говорил:
— Rem terne, verba sequentur![79]
А тут на одной теме он сконцентрироваться никак не может, В словах, самых разных, аж тонет, а те, единственно необходимые, так и не приходят. Не потому ли, что о многом сразу думает?
И снова словно слышит Франциск голос своего учителя:
— Я учу вас риторике — ремеслу, соседствующему с гениальностью! Итак, Францискус, что вы можете сказать про курсус планус[80] и какой пример привести?
Скорина давно уже знал не только тайны курсуса плануса и курсуса велокса[81], не только простейшие стилистические приемы инверсии, разъятия фразы, усечения, недосказанности, каламбура, неоднократного повторения одного и того же слова, но и более сложную науку симметричного построения оборотов с предельно точным соблюдением клаузул — перепадов дыхания, клаузул элегических и клаузул рифмованных, законы как искусственной симметрии, так и музыкальных каденций, звукописи, аллитераций, ассонансов. Но Франциск — тоже давно уже — понял, что наука формы — не соседка гениальности, она скорее соседка схоластики. Но разве он, чувствуя себя в риторических опытах, как рыба в воде, сам уже в силу только одного этого не становится схоластом? Стал бы, не имей он ничего нового сказать людям, если бы он только искусничал со старыми догмами, как скоморох. Но что нового, однако, он может сказать после Библии, где все, как ему кажется, сказано? Он, правда, переводя Библию на родной язык, дает ей, Библии, новое звучание. Он одновременно приобщает свой родной язык, пиша предисловия к Библии, хотя бы уже к новой форме того же курсуса плануса, удивительно соответствующего спокойному, созерцательному взгляду на бога, на мир, на людей. Соответствующего, по сути, и его, скорининскому, характеру, и его, скорининскому, имени!..
Да — курсус планус! Да — твоей новизне, твоей торжественности, курсусе планусе! Вот теперь-то и выйдет самый настоящий диспут, а не только некий там турнирчик с одним лишь паном Твардовским, с одним лишь герром Фаустом.
Тема диспута? Сейчас скажем. Где он состоится? Сейчас покажем. По каким правилам? Да по всем правилам риторики! Между кем? Вы, конечно, думаете, что между теми диспутантами,, которые изображены на гравюре «Диспут», помещенной на титульном листе книги, уже так хорошо известной нам по содержащемуся в ней портрету самого Франциска Скорины? К сожалению, нет, не между ними, хотя в обстановке точно такой же, что и на этой гравюре.
Итак, обстановка: в центре — конторка, на ней — полураскрытая книга. Конторка такая же, как на портрете Скорины, только голая — льняным рушником с кистями не застланная. Ученого мужа, сидящего за конторкой над полураскрытой книгой, как и четырех пожилых его коллег на переднем плане гравюры — трех бородатых и еще одного — бритощекого, мы описывать не станем, хотя их легче описать, чем пятого из них и шестого — во втором ряду, и особенно легче, нежели седьмого, у которого на гравюре видны лишь глаза, нос, усы и борода, — тот седьмой как бы выглядывает из-за крайней колонны, стоящей у передних четырех ученых мужей за плечами. И вот именно колонны — колонны! все три! — мы очень хотели бы здесь очень подробно описать, хотя описывать почти нечего, поскольку они — всего лишь круглые столбы, подпирающие сводчатый потолок того, что и в средневековье называлось аулей-аудиторией. Эти аудитории в том же средневековье все весьма походили друг на дружку — и в Краковской академии, и в Падуанском университете, и в Карловом университете в Праге, и в Сорбоннском университете в Париже. А нам очень и очень хотелось бы в деталях описать аудиторию, показанную у Скорины на титульном листе книги Иисуса Сирахова, потому что именно в таких университетских аудиториях по всей Европе выступал сам доктор Франциск Скорина, сам обретался среди ученых мужей, подобных собранным вместе на уже известной нам гравюре под названием «Диспут».
80
Курсус планус — ритмическое завершение фразы, когда два заключительных слова имеют ударение на предпоследнем слоге, притом последнее слово должно состоять из трех слогов.
81
Курсус велокс — ритмическое завершение фразы, когда заключающее слово состоит из четырех слогов и имеет ударение на предпоследнем слоге, а предыдущее — на третьем от конца.