— Ты видишь, господи, обиду мою; рассуди дело мое! Покоя после напечатания «Плача Иеремии» у Скорины действительно не было. Да и о каком покое могла идти речь, если бог, как всегда, был высоко, а недоброжелатели временного хозяина типографии Павла Северина — рядом, суд людей — рядом. И словно в преддверии того суда, зная уже, что это — последняя книга Библии, которую он напечатает в Праге, последней своей пражской книгой Библии Скорина печатал «Книгу судей Израилевых».
О чем эта книга? Прежде всего об уклонении сынов Израилевых от бога своего, о том, как после смерти очередных своих судей, они вновь становились хуже отцов своих, поскольку шли к другим богам, служили другим богам, поклонялись другим богам. «И сделали сыны Израилевы злое пред очами господа, и забыли господа, бога своего», — несколько раз повторяется эта формула в «Книге судей», и, по-видимому, прежде всего этими своими повторами она импонировала Скорине, если из более чем двух десятков книг Ветхого завета, им еще не напечатанных, последней книгой для своего печатания он взял из него «Книгу судей». «Сделали зло», «забыли»... Вот слова, которые сейчас выражали доминантные чувства Скорины. Притом речь у него шла не столько про зло, сделанное богу, о забвении кем-то бога, сколько про зло, причиненное именно ему, Скорине, о забвении кем-то именно его, Скорины. Более того: изобразив себя на гравюре хотя и коленопреклоненным перед богом, однако ровней богу, сказав о себе, что он — солнце, и полностью соглашаясь с тем абзацем «Книги судей Израилевых», где говорится: «Любящие бога да будут как солнце, восходящее во всей силе своей!» — Скорина уже не мог не бурно, не страстно реагировать даже на самые пустячные проявления несогласия с ним, даже на одно желание помешать ему, предать его дело забвению — пускай даже на минуту, пускай даже на секунду. И потому он печатал «Книгу судей Израилевых» — в пику своим врагам, недоброжелателям, грешникам, в предисловии к ней специально оговариваясь, что «егда грешимо пред лицеи божиим, укрепляются врази наши душевный, яко суть диаволы, и телесный, яко суть поганы». Зло делая мне, греша по поводу меня, вы грешите перед богом, потому что я стоял уже перед божьим лицом, я — человек божий и человек-солнце. А вы говорите, что я не слуга божий, поскольку не при алтаре, не в митре митрополита, не в тиаре кардинала. Зря вы так говорите! Ибо «внегда каемся грехов своих, то посылаеть нам господь бог пастырей и докторов, они же научають нас противитися бесовским покусай, теже князей и воевод добрых, иже боронят нас от рук поганских, готово бо ест милосердие божие всем призывающим его в целом серци». Это — последние слова последнего абзаца в предисловии скорининском к «Книге судей Израилевых». Последняя возможность печатно обратиться к читателю в Праге 15 декабря 1519 года. Дальше утаивать понимание чего бы то ни было и себя — нет нужды. Отклад — не в лад: откладывать на потом Скорина ничего не собирается, он открыто уже уравнивает перед богом как духовных служек его, так и себя — доктора, человека светского. «Посылаеть нам господь бог... докторов». Я — посланник бога, послан и на тружание, и на жертвенность, и на этот вот Янтарный шлях, по которому везти мне книгу. Если вы, люди посполитые, христиане, этого ,еще не знали, — знайте! Не знали и вы — служки алтарные? Знайте! Что мне грозит за слова мои, мне известно. Но — «Конец прѣдъсловия», конец всему моему пражскому книгопечатанию как славному предисловию моей жизни книгопечатника, которую, может быть, вечная слава и осенит. И по этой причине я не так, как прежде, пишу и последние строки в послесловии к «Книге судей» — не датой их обрываю, а увенчиваю хвалою богу: «Буди богу хвала во вѣки веком» и после точки ставлю — что? — торжественно-победное или торжественно-поминальное, как в «Слове о полку Игореве», — «Аминь»?
15 декабря 1519 года он напечатал и вычитал эти слова: «Буди богу хвала во вѣки веком. Аминь», и по славянскому обычаю, как перед дорогой, сел на куцый стульчик, подобрав ноги, что настоялись за непривычно затихшим — тоже ведь перед дорогой! — печатным прессом.
Сумерки в староместской типографии достойнейшего Павла Северина сгущались.
Что это — половина его судьбы или половина его дел, которые он свершить намеревался, Скорина не знал. Сделанное в чешской Праге он мог считать половиной своей судьбы, и тогда оставалась для него половина вторая, которую он и должен был сам осуществить — довезти от-тиснутое-отпечатанное на родину. Действовать, конечно, хотел он здесь только сам, поскольку намеревался довезти то, что повезет, туда, куда предполагал довезти. И он все-таки привез в Вильну ту красоту, которой восхищался, печатая свои книги 1517-го и 1518-го годов, столь щедро снабженные иллюстрациями, заставками, виньетками. Довез и шрифты, и потому и появились затем Виленские его книги со знакомыми шрифтами, хоть, правда, на бумаге грубой, шероховатой, которую с 1520 года начали делать в Вильне.
Сам он привез те шрифты в Вильну, забрав с собою все приспособления и снасти, которыми обзавелся в типографии на Старом пражском Мясте, или кто-то другой прежде, чем сам он уехал, перевез его инструмент из Праги в Вильну, сегодня с точностью говорить трудно. Но заставки, виньетки, шрифт будущих его виленских изданий, повторяющих собою пражские, красноречиво свидетельствует о том, что он или его подручные все-таки то-се из пражского Старого Мяста в славное место Виленское привезли, если на основе привезенного здесь, в Вильне, затем печатались книги. Но что не все из Праги в Вильну Скориной было перевезено, тому есть конкретные доказательства, и прежде всего — во Вроцлаве...
...Ходить по просторам напрямик, ехать по ним напрямик — кто и когда не желал этого, хоть издавна не в одном только белорусском народе говорилось: кто дорогу почует, тот дома не ночует. Но что за беда подорожному человеку? Ежели он в дороге, то, значит, не дома, и всегда не дома ночевал подорожный человек, а на постоялом дворе, в корчме или в харчевне. А ежели нужно ночевать на постоялом дворе, в корчме или в харчевне, то подорожному человеку тем лучше, чем их на дороге меньше. А меньше их на дороге, лежащей напрямик. Оттого-то Франциск Скорина и ехал из Праги в Вильну напрямик, а это значит — через Вроцлав, Варшаву, Берестье. На Познань возьми — будет вверх налево, на Краков — будет вниз направо, и только прямо из Праги и вперед было через Вроцлав. Вроцлава нельзя было минуть. На Вроцлав ехал Скорина.
Дорога есть дорога. Законы дорог извечны — о них уже знали древние греки и римляне, и самый первый из них гласит, что пока ты в первой половине дороги, ты думаешь о том, что оставил там, откуда выехал, а когда ты во второй ее половине, ты думаешь о месте, в которое едешь. Очень уж давно, однако, не был Франциск там, куда теперь направлялся, везя свой печатный скарб, свои пожитки. И поскольку он очень давно не бывал в тех местах, куда ехал сейчас, он задолго до середины дороги — в нарушение первого ее закона — стал думать о тех местах, куда ехал сейчас, и в этой задумчивости не замечал, что еще не кончились на пути по-немецки ухоженные чешские городки и, как и чешские городки, больше из камня выложенные чешские деревни. Когда же ты начнешься, Корона?!
Заботило Скорину одно: аж под самые дуги выведенные и покрытые мешковиной фуры. Скрипели перекидные мосты башен, ложась-опускаясь под округлые, огромные колеса его тяжелых фур; лязгали на их стыке веские цепи железные; скрежетали в больших замках' на въездных воротах большие — им под стать — заржавелые ключи; и казалось, что прямо-таки стонали засовы-запоры, пока в ожидании проезда по выстилающемуся перекидному мосту кони пощипывали еще не очень окрепшую на раннем весеннем тепле травку. Это повторялось перед каждым городом, где высились краснокирпичные замки, оборонительные стены. И было иначе, когда въезжали в деревни: в Короне, как и в его Литве, они уже были деревянными. Дома в Короне строились обычно с большим размахом, чем на его Полотчине, но и здесь они тоже были на подклетях, делились на светлую и черную половины: светлица — о трех и более окнах, а в каморах и в каморках — не окна, а щели, чтобы не так в них летом дождем захлестывало, зимою снегу надувало. Все подворья — под соломою: и конюшни, и амбары, и сараи, и ледники-пивницы. Хотя встречались постройки и драницей крытые. Но первым делом в Короне, въезжая в придорожную весь, возчики Скорины искали глазами дом под соломенной вешкой, которой помечались постоялые дворы. Нежданный гость никогда здесь не был татарином, его всегда здесь любезно встречали и обихаживали, если только моровое поветрие не ходило по округе. А так подорожный человек давал похвальную[99] и попадал в духоту постоялого двора, где печь топилась, еда варилась, на стол ставилась, беседой сдабривалась. А говорилось много и о многом!