Скорина одет в докторскую мантию. И непременно перед каждым замком, перед каждыми городскими воротами и ратушей он поднимает к русоволосой голове своей руку — удостовериться, на месте ли красный берет доктора. Фалды мантии, развернутые встречными ветрами, как паруса, мешают идти сбоку обоза — возле коней и колес. Что, человече в мантии, подмывает показать себя любопытствующей дороге, гонористой замковой страже, напыщенным ратушным радникам — показать, кто ты и что ты? А чернь смеется, простые люди судачат: «Поршни в грязи, а сам — певнем на прясле! Пан без сапог, а точно кочет с красным гребнем!..»
Но что ни скажут ему в глаза, что ни прошепчут вослед, он мантии с плеча не сбросит, берета с головы не снимет. Мантия делает его плечо крепче, берет уравнивает в правах с кармазинным кунтушом. А его привилегия как доктора наук — это ж привилегия печатных книг, что он сейчас везет. Свободный, чистый путь его мантии, его берету — вольный, открытый путь и его книге! Это Франциск Скорина знает. Зная это, не за конторку садясь, не перед мастером, вырезающим его портрет на липовой доске, на услон опускаясь, а легко поднимаясь на облучок первой в своем караване фуры, ловко спрыгивая с него на гулкие бревна перекидных мостов при башнях замковых, да и вообще в любой другой дорожной ситуации Скорина остается в мантии, при берете.
Впрочем, средневековую дорогу чем-нибудь удивить было трудно. Она всего за свои леты, зимы навидалась: и пышных молчаливых королевских свит; и шумных оборванцев-медвежатников, дударей, лютнистов; и грузных купеческих скрипучих обозов; и легкокопытных кавалькад спешащей на сеймы и сеймики шляхты; и бродячих студентов-бурсаков с их насмешливыми песнопеньями; и обносившихся нищенствующих монахов, шествующих внушительными толпами; и изгнанных из неверотерпимых монархий и княжеств диссидентов; и ландскнехтов, шедших наниматься к королям и магнатам и уже возвращающихся из найма с набитыми разным награбленным добром сумами за спиной и саквами и саквочками в руках, наполненными золотом и серебром. Такой уж была ты — средневековая дорога. Пошлина-мыто как бездонное корыто, в которое только успевали сыпать пе-нязи прежде всего подорожные торговцы. А из того корыта те пенязи первым выгребал король, после короля — магнаты, после магнатов — веянии королю и магнатам в том помогатый.
Говорило средневековье: мысль пошлины не платит. Только не просто мысль, а книгу-товар вез Скорина, и потому он мыто платить был вынужден. И потому, чем дальше был Франциск Скорина от Праги и ближе к Вильне, тем меньше оставалось в его кошеле звонких флоринов. Похудение кошеля не могло не омрачать его чела под надвинутым на брови красным беретом, потому что красный берет от пошлины не освобождал. И хоть Скорина заранее, наперед прикинул, сколько и чего нужно будет ему выложить на всех отрезках его пути, но все же, когда золотые монеты убывали из рук реально, настроение у Скорины падало с каждым упадавшим в кружку сборщика флорином. И что с того, что Скорина везет клад — везет будущие дукаты, в которые обратятся его книги, если он продаст их дома, в Вильне, Полоцке, Витебске, а может, и в Киеве, во Львове, а может, и еще дальше! Но тот дукат пока подобен журавлю в небе, а сегодня уроненный им из пальцев каждый флорин — как выпущенный воробей, который только что был твоим, да вот уже не твой.
Единственное утешает Скорину, что разбойников с тем сокровищем, которое он везет на родину, ему бояться нечего: они и на растопку не возьмут его немецкой бумаги с филигранью, и не потому, что испугаются водяного знака на этой бумаге — дикого вепря, а потому, что в слепом своем варварстве не скоро еще разбойники разбой-расправу над книгой учинять станут!..
Вообще считалось, что при Жигимонте в Короне и в Княжестве разбойники на дорогах попритихли. И совсем не то было при королях Яне Ольбрахте и Александре, и особенно после смерти короля Людвига Венгерского, когда великопольская шляхта и ее руководители Наленчи, Доливы, Зарембы, называвшие себя земцами-владельцами и земли собственной, польской сынами, — выступили против Гжималитов, их родичей и единомышленников, которые одаривались Людовиком Непольским и венгерской лаской, и особенно землями Великопольши, наследниками которой считали себя На ленчи и их адепты. То был действительно, может, самый буйный разгул средневековой междоусобицы: кто держался стороны Наленчей, того грабили Гжималиты, кто помогал Гжималитам, того не щадили Наленчи. И грабили Гжималиты, Наленчи не только сосед соседа, но и всех, кто попадался на дорогах соседа к соседу, и слухи об этом доходили даже до весьма далекого от Гжималитов и Наленчей Полоцка. Скорина даже помнил некоторые имена лотриг-разбойников, нападавших где-то между Гнезно и Познанью на купцов, среди которых оказался и знакомый его отцу гость из Полоцка. Нападение грабителей произошло возле деревни Возьников, когда их главарь, некий Ян Галонзка, самолично убил двух купцов, завладел их скарбом и стал остальных оголять до ниточки, и, лишь завидев, что селяне-кметники спешат на конях купцам на выручку, бежал со своей шайкой. Так что было что рассказать, возвратясь из дорог дальних, купцам полоцким, когда паны-шляхтичи Великопольши и Малой Польши брались за чубы.
При Жигимонте и вправду стало спокойней на дорогах Речи Посполитой. Однако попритихли разбойники, но продолжались набеги крымских татар. И облюбовали они себе три торных шляха: Черный, Подольский, или Кучманский, и Валашский. На Украину, в Беларусь вел Черный шлях. Откупалось Великое княжество от хана крымчаков Менгли-Гирея ежегодными 15 тысячами злотых, напоминание о которых Менгли-Гирей слал ежегодно и, хоть ежегодно получал свою дань, все равно, как будто забыв о ней, снаряжал заслоны рыскать по Княжеству, грабить население, тащить невинных жителей из их родимых мест в ясырь-неволю. Может, с той поры и пошла по Княжеству и Короне поговорка: чтоб тебя шляк встретил. Но только не Скорине желали этакой напасти встречные на его шляху-пути домой — особенно в Польше на постоялых дворах и особенно те, кто знал, что такое шляхи Черный, Кучманский, Валашский.
С начала XVI века вообще о как же разгулялись турки, татары под штандартами восточной звезды любви — Венеры с герба Магомета, звезды в объятиях магометанского же полумесяца. С 1512 по 1520 год султан Селим завоевал Персию, Сирию, Палестину, Египет, взял города Мекку и Медину. Сын его Сулейман, который получит прозвище Великолепный, в 1521 году захватил Белград, в 1522-м — Родос, в 1529-м — венгерскую Буду, дойдя до самой Вены. А что же король польский Жигимонт? Продолжал пышно прохаживаться по Вавелю в пурпурном одамашеке-сукмане, подшитом соболем, хотя с Боной на Вавель приехала и мода на черный бархат, и теперь тот бархат стали носить уже не только в трауре. Шили из него едва ли не всю одежду подряд, в которой возобладал итальянский крой, и неясно было, то ли в трауре весь край, то ли он просто под властью моды; то ли память о жертвах трех татарских шляхов чтит, то ли некие черные тени в нем карнавалят.
Но то не соответствовало истине, если кому-то в его сознании Жигимонт Ягеллон представлялся королем, только вроде бы и влюбленным в одамашек, на атласном, преимущественно пурпурном лоне которого узорчато сплетались фантастически стилизованные цветы, листья, фрукты. Король Жигимонт был все время в движении, он не засиживался на Вавеле, он больше ездил по сеймам, вообще по всей стране — Короне и Княжеству, и гнала его в дорогу перво-наперво забота о деньгах, поскольку он был в военной конфронтации с севером — Альбрехтом Прусским[102], с востоком — Василием Ивановичем, с югом — Селимом и Сулейманом.
Думала Бона Сфорца, что, воссев королевой на Вавеле, усядется и на его несметные сокровища. Но хоть скарбница на Вавеле имелась и были при ней аж семь скарбничих, которым разрешалось открывать ее только всем вместе — сообща, брать в этой скарбнице было особенно нечего. Скудной застала Бона королевскую казну Жигимонта. Порой она вообще настолько опустевала, что еще неизвестно, кто был тогда богаче: Франциск Скорина с его книгами на битом Вроцлавском шляху или знаменитый в то время на всю Европу король Речи Посполитой Жигимонт с Вавеля?!
102
Альбрехт Прусский (1490—1568) — немецкий князь, двоюродный брат Жигимонта I. С 1511 до 1525 года — великий мистр крестоносцев, с 1525 — первый князь прусский.