О боже! Вы не хотите в нем признать моего мужа? Тогда признайте брата. Это же правда из правд, что он — мой брат, и не глядите, что губы у меня — побольше да что я — лупоглазее, а левый глаз, тот вообще с косинкой, — в семье, как говорят, не без урода!..
Не признаете вы и братом его моим, тогда, прошу вас, признайте его моим любовником, ведь я влюбилась в него с первого взгляда. О! Иди ко мне в объятия, бедненький мой, ринайся, печатничек ненаглядный, обнимай! Я не допущу, чтоб этакая головушка была снята, чтоб этакие плечики клеймо позорило, чтоб этакие рученьки отрубленными упали!..
Ничего тут не могли сказать горожане вроцлавские, потому что действительно добрую душу имела добрая вдовица доброго купца ганзейского, вроцлавского Эльза Грубляйн-Шпек, урожденная Груббе, которая не без ведома прокурора накануне прошлой ноченьки пыталась добиться взаимности от задержанного во вроцлавской ратуше неизвестного Франциска с прямым на то заданием — прояснить неизвестное. Однако и на этот раз не столько от желаний страстной вдовицы зависела судьба полоцкого Одиссея, сколько от совсем-совсем другого...
Известно, судьба человека, которого обвиняют, во многом зависит от прокурора. И прокурор места Вроцлавского превзошел самого себя в красноречии, когда с полным своим прокурорским обвинением выступил во вроцлавской ратуше против Франциска Скорины. Обвинение звучало примерно так:
— Молчит! Вы послушайте, мои многочтимые достойники места нашего многославного: молчит. А вы знаете, что означает молчание русина? Сговор, заговор, сетью которого, если мы не распутаем его, он, как паук, обовьет головы наши и сердца наши и выпьет кровь нашу христианскую! Однако ж затем бог человеку разум дает, чтоб свинья его не съела! И я вам скажу, почему он молчит, почему не отвечает. Он боится выпустить из рук нити заговора своего! И я вам сейчас, как сердце свое на ладонь, выложу эти нити! Христиана Падерсена — кто из вас не знает его? Не знаете, а это ведь — Datiae[110], это ведь та же напасть, что и наш молчун: Псалтырь, Новый завет в Дании на вульгарный язык — поняли? — перевел. Одного поля ягодки! А теперь прошу вас взглянуть на печатные книги Валахии: да, на этот раз — Daciae[111]! И если наш молчун попытается здесь отрицать, что он этих печатных книг и в глаза не видел, что он лишь к печатным книгам Гутенберга присматривался, то не сыщется дурня, который бы ему поверил! И мы не верим!..
И это ж надо еще, чтобы в наш набожнейший город прежде Лютера пришел некий Франциск?! Пришел с той же ересью, которую уже проклял в Риме святейший папа! Пришел, чтобы накликать и на нас гнев справедливый бога и Ватикана!..
Но я должен вернуться еще раз к тому, что же прячет от нас злосчастный пришелец за словами Datiae и Daciae? Ведь здесь, опять же, только глупцы, высмеянные достославным Эразмом Роттердамским[112], не смогут уразуметь, что нас как бы плыть между Сциллой и Харибдой принуждает этот упрямый молчун. Но с кем он, этот молчун: с Габсбургами или с Ягеллонами? Вы поняли меня, о умнейшие из умнейших? Кому служит он, верен кому: дунскому Иоанну I, у которого он мог быть королевским секретарем до своего прихода в Падую, ибо королем Дании Иоанн I был до 1513 года, или Михне Жестокому, которого бояре Крайовы убили в Валахии уже в 1509 году, или Влади Молодому — господарю валашскому, который мог отправить своего секретаришку Франциска в Падую еще до своей смерти в 1512 году.
В прошлом году все мы, славные мужи Вроцлава, оплакали величайшего из Габсбургов — Максимилиана I. Наша надежда теперь — Карл V, хотя и принадлежим пока что Фердинанду Чешскому. А он же, Францискус Скорина, едет в объятия Жигпмонта Ягеллона, и я вас предупреждаю, что это — не Бона Сфорца, которая милостью его величества Максимилиана I в объятия Жигимонта в позапрошлом году ехала, — не Бона Сфорца, а подозрительный русин, тем более подозрительный, что неизвестно, с какими печатными книгами в свою Белую Русь едет. И ни его самого, ни его книг я в Варварию ни за что не пускал бы! Казнить! Только казнить! Ведь это же и в самой Литуании, как всему ученому миру известно, говорят: «Самый лучший русин — казненный». Казнить!..
Как видим, жестоким прокурором был прокурор вроцлавский, хотя и считал себя человеком красноречивым и образованным. Но вместе с тем истинную правду испокон веку люди говорят: белый свет — не без добрых людей. Не без добрых людей оказался на то время и Вроцлав, и, может, первым среди них был не кто иной, как сам тогдашний вроцлавский епископ Иоганн Турзо.
И был тот Иоганн Турзо сыном как раз того Турзо-магната, который весьма преуспевал в горной промышленности и который в не таком уж и давнем времени, в 1491—1492 годах, со всей обязательностью, свойственной людям ответственным, опекал в Кракове первого европейского печатника книг славянских кириллицей Фиоля[113], пока печатная работа его не была в 1492 году запрещена примасом Короны. Сын отца своего, Иоганн Турзо совсем по-иному, чем вроцлавский прокурор, смотрел на печатные книги славного продолжателя славного дела славного Фиоля, а значит, и на самого Франциска Скорину — сына Луки из далекого от Вроцлава места Полоцкого. И в результате всего лишь часть скорининских печатных книг была во Вроцлаве реквизирована. И пускай то была немалая часть, но все ж таки только часть отпечатанного Скориной в Праге. Попав, как сегодня известно, спустя 15 лет, а именно в 1535 году, во вроцлавскую ратушу на макулатуру для обложек актовых записей, эта часть потому и сохранилась под кожаным верхом солидных ратушных записей Вроцлава, что попала в макулатуру. Попади она в пламя костра, не сохранилась бы!..
А конкретно говоря, в макулатуру попало во Вроцлаве в 1535 году вот что: четыре непорезанных листа, отпечатанных Скориной, двадцать пять половинок листа да семь полосок шириною в шесть строк каждая. Таким образом, всего — изуродованного и не изуродованного ножницами — до восемнадцати листов текста: из книг «Исход», «Левит», «Числа», «Первая царств», «Четвертая царств», «Даниила-пророка», «Притчи Соломоновы», «Екклезиаст». Что станется с отнятыми у него во Вроцлаве книгами, оставляя Вроцлав, Скорина не знал. Но сколько и что было изъято, знал! «Лучше бы встретили меня на битом шляху Янтарном десять разбойников, чем один прокурор!» — думал Скорина, оглядываясь на Вроцлав.
И долго еще в глазах Скорины стояла краснокирпичная громада вроцлавской ратуши, какой она осталась в памяти при первом взгляде на нее, когда он в арочную дверь, не пригибая головы своей, смело входил. Который же час показывали тогда ратушные часы? Скорина не помнил. Но долго еще он видел очень отчетливо квадрат на острие одного из окон на втором этаже, а в том квадрате — круг солнца с разбегающимися от него лучами, как в собственных его книгах.
Готической отделкой, узорчатыми ромбами фронтона, крестами вроцлавская ратуша в целом походила чем-то на Тынский костел в Праге. Но то был не Тынский костел, как солнце в квадрате ратушных часов не было солнцем из герба Скорины. «Сколько же, однако, на свете божьем солнц? И разве не все люди к ним руки простирают, щитами-тарчами те солнца свои делают, щитами-тарчами теми не от солнца ли самого закрываются?!» — и об этом все думал, думал после Вроцлава Скорина. А настоящее, действительно единое на весь мир, на всех людей солнце вольно-вольно плыло в небе. И поглядывал на него после вроцлавской ратушной удушливости, тоже свободно вышагивая возле своих облегченных фур, человек в мантии и красном берете. Поглядывал и чуть заметно улыбался, радуясь, что, хотя одну из бед и не миновал он во Вроцлаве, но все же на одну беду в его жизни теперь меньше будет. «Что ж, — заключил он, — in spe, in infinitum... В надежде!.. В бесконечность!,.» Позади была Корона; впереди было Великое княжество Литовское.
112
Эразм Роттердамский (1469—1536) — нидерландский ученый-гуманист, писатель, филолог, богослов, виднейший представитель северного Возрождения.
113
Фиоль Швайпольт — основатель первого печатного двора для славянских книг кириллицей (Краков, около 1490 г.).