И социальные верхи, и бояр, да и местичей тоже путало и то языковое соперничество, которое возникло в Великом княжестве Литовском едва ли не с первых лет его существования, — правда, еще не тогда, когда в нем поначалу государственным языком был древнерусский, а с того времени, когда заявил о себе старобелорусский, когда рядом с ним получал все более широкое бытование язык польский. Старобелорусский язык, возникнув как следствие новых исторических условий, как человеческий знак рождения еще одной народности, в силу своего естественного развития, обретения новой лексики, синтаксических конструкции — в связи с влиянием на него языков польского и литовского, — стал все более отдаляться от языка церковнославянского, от языка общерусской книжности бывшей Древней Руси. Но во времена Скорины языковые процессы оставались еще во взвешенном состоянии: все смешалось, окончательно не отстоялось, и это затрудняло задачи Скорины, что он особенно почувствовал, приехав в родной Полоцк.
Долго, однако, не было тебя здесь, Франтишек! А знал ли ты, о чем думал в тот момент польский король, когда горел твой родной город? А знал ли ты, о чем думал в тот момент великий московский князь, когда полыхал твой родной город? А знал ли о мыслях Сулеймана Великолепного и о намерениях сыновей Менгли-Гирея, конница которых как раз и вытаптывала твой родной город?..
Если бы знал! Мир действительно начинался не при нем, при нем он только продолжался. Он мог продолжить то, что было, но мог чему-то и положить начало — ради продолжения. Продолжить, например, отцовское дело — торговлю шкурами. Продолжить изготовление конской сбруи — для бояр, для князей, или ковку мечей и кольчуг — для них же. Продолжить, молчаливо тем самым содействуя гарцеванию всадников с поднятыми над гривами коней мечами. Но именно этому он способствовать не мог и не желал. Тем более в родном городе — близком, родственном люду по ту сторону межи, прочерченной вовсе не по воле Скорины. Скорина же, напротив, ради преодоления той межи и взялся за новое, за неведомое — за печатание своих книг. Взялся ради преодоления порубежных споров, уходящих корнями еще к годам его детства, отрочества. Не король, не великий князь он, Скорина, а вот огромной важности задуму имеет: ведь это родному своему городу, как сын его, возжаждал он всей душой согласия, замирения, тишины-покоя, читая свою Полоцкую летопись, слушая своего отца Лукаша, осуждающего порубежные зацепки, слыша из уст материнских ласковое «Тиша», жадно вбирая в себя высокое, как семикупольная Софея, небо и открытым своим сердцем воспринимая надпись на фронтоне костела бернардинцев: «Arcus Caeli»[116], помня, как всегда, и о словах, начертанных над входом в Краковскую академию: «Plus ratio ovam vis»[117].
Как давно все, однако, было! И как отчетливо Скорина сейчас понимает, что тогда превозмочь беду было намного легче, нежели сегодня, теперь — после пожара, пролитой крови, безумия... Сегодня — трудней, неизмеримо трудней! Тяжело, однако нужно! Тяжело, однако иначе нельзя, как только искать и искать преодоления бедствий, насланных лихой судьбой, обидчивым попущением божьим!.. Огонь и кровь учат, но и пожарища — тоже. Пожарища, хоть они и лежали у ног Скорины уже только холодными обугленными головешками, пеплом, прахом, смешанными со слезами, но и они разжигали пламя чувств и мыслей. И говорил Скорина уже в первый день своего приезда из Вильны в Полоцк. Говорил с собой, говорил с братом своим Иваном, у которого в подклети-землянке обосновался на ночлег, ведя долгие — при свечах на столе — беседы. Молчаливость брата была сейчас как нельзя кстати, ободряли и внимательные, неотрывно глядящие на Скорину синие глаза Романки — старшего братниного сына, хлопчика лет десяти-двенадцати.
Как бы ни знал человек свое время, в которое он живет, однако не все происходящее в этом времени известно ему, будь он хоть доктором, хоть даже дважды доктором. Не все знал о своем времени и Скорина, когда вел с братом долгие разговоры в его временном жилище-землянке или когда еще подольше в печальной задумчивости простаивал над пепелищем родного подворья. Ни отца, ни матери, ни родительского угла! Он уже при жизни своей не может войти во двор, который был двором его детства, переступить порог, который был порогом отчего дома, шагнуть в сумеречность материнского уюта, ощутить дух обжитого жилья, заволноваться. Что и как тут некогда было, где и какие лавки стояли, стол и столик, какое на сундуках малеванье красовалось, какая вьюшка в дымоходе торчала, какие кочерги возле шестка постаивали — все, все это сейчас в его памяти как невынутая заноза. Все это он сегодня, въяве, перед собою видит. А кто еще все это увидит, когда его самого на свете не станет? И именно потому на месте отчего домовья подкатывает ему сегодня к горлу терпкий комок. Но он об этом даже брату Ивану не говорит — зачем?..
Пепелище отцовского дома для Франтишека более, чем просто пепелище отцовского дома, поскольку видит он его и как бы в некоем зачарованном пространстве — меж двумя подвижными стенами: одна стена — утренняя заря или, может, зарница; другая стена вечерняя заря или, может, зарница. И обе огненные зари — стены, которые то как бы сходятся, то как бы расходятся. Какое ясновидение! Бревна огненные — не друг на друге лежат плашмя, как в стенах обычной хаты, разделенные куделистым зеленым мхом, а стоят в небе столбами — торчком. И те столбы время от времени как бы расступаются в стороны, и то одни всадники видятся Скорине в огненных проемах, то другие — слева, справа. О, как красиво! Белый конь — как библейский конь, и не из его ли, скорининской, Библии? Белый конь Погони знай себе косится то влево, то вправо, и как бы и с глазами коня Погони — взгляд налево, взгляд направо — сливается и взор Скорины.
И тут Скорина смекает: это ж на буланом степном скакуне — Мамай, на белом-белом — великий князь московский Дмитрий, который ведет свое войско на поле Куликово, к синему Дону, чтобы стать Дмитрием Донским[118]. И красно-красно, радостно-радостно, празднично-празднично горит заревой Восток. Был бы ты, Восток, единственной стеной, к которой только и можно прислониться, прижаться, разве стал бы Полоцк тянуться, словно к брату, к Кракову, дабы и защититься от Севера — от Мальборка, от Кенигсберга, от Риги? Поле Куликово — поле Грюнвальда, разве не одной дугою-радугою вы повязаны, и потягивала, силой полнясь, одна половина этой радуги-дуги животворную воду Дона, а другая — животворную влагу Вислы.
Если в небе семицветная радуга, взор человеческий испокон века радуется ей. Если в небе черные клубы дыма, красные космы огня, режет резью в глазах человека, застилаются слезами глаза человека. Как же кратко, однако, и скупо ты радовала Скорину, радуга! Как неумолимо, как грандиозно вставали по обе руки Скорины вновь и вновь огненными столбами стена восточная, стена западная, и грозно поколыхивалась та и другая, и словно приближалась та и другая, поскольку Скорине горячей и горячей становилось, и вот он как бы въяве уже слышит: копи храпят, мечи лязгают, треском гаков-ниц оглушают. А в огненном проеме стены восточной — обличье великого князя московского, а в огненном проеме стены западной — обличье короля краковского. И хотя обличья их — огненнощекие, и великий князь Иван III и король Казимир усмехаются...
Но о короле Казимире Франтишек с братом Иваном говорит очень мало: когда оно было! И Александр Ягеллон для них «когда оно было» — уже 14 лет минуло, как подсунул ему отраву Глинский. Хотя о короле Александре Иван Скоринич вспоминает довольно часто, как часто вспоминал этого короля когда-то и отец обоих Скориничей — Лукаш. Александр же замирения с Иваном, как счастья, жаждал, родную сестру Ивана III Елену в жены себе взял и сильно обижался, что шурин — великий князь московский — вроде и не шурин ему. И вспоминают часто братья Скориничи короля Александра еще и потому, что нет-нет да и сравнивают его с королем Жигимонтом — сравнивают то, что было при Александре, с тем, что делается теперь — при Жигимонте.
Жигимонта все тогда, как в самой Короне и Великом княжестве, так и в Полоцке, не считали правителем воинственным, не видели в нем удачника. Жигимонт на то время вон, едва ль не как Франциск, печатником стал, когда в позапрошлом году впервые налоговые универсалы отпечатал. И вот как раз о том, как из года в год растут налоги, перво-наперво говорят между собой Франтишек и Иван. В прошлом году эти налоги — и шос[119], и чоповое — вдвое увеличились и, утвержденные сеймом, поровну легли на холопа и дедича — половина тому, половина другому. А нынче вообще исключительный налог ввели: с каждого взрослого жителя государства — поголовное! Имеешь свыше десяти лет от роду — значит, уже взрослый, значит, плати поголовное, поскольку начались королевские сборы на войну с крестоносцами!..
118
Дмитрий Иванович Донской (1350—1389) — великий князь московский с 1359-го и великий князь владимирский с 1362 года. Сын Ивана II. При нем в 1367 году построен белокаменный Кремль в Москве. Возглавил вооруженную борьбу русского народа против монголо-татар, руководил их разгромом в битве на реке Воже (1378). В Куликовской битве (1380) Дмитрий проявил выдающийся полководческий талант, за что был прозван Донским.