Впрочем, Франтишек и Иван Скориничи были купцами, и они хорошо знали, откуда и когда грош прикатиться может. Однако не всякий грош научил их еще отец приветствовать. И особенно омерзительным считал отец Лукаш пенязь ростовщический — долговой. Он говорил обычно:
— Я свои шкуры на собственной шкуре, на собственном горбу волоку и в руку беру честно заработанную выручку. А за что дерет три гроша, одолжив шляхтичу грош, ростовщик? Где справедливость? Где ваша шляхетность, шляхта?! — возмущался, бывало, отец Лукаш. — Нет! Ни один полоцкий купец не отдаст свой пенязь в рост! — восклицал он уверенно. — Ведь это же стыд и срам — незаработанный грош брать, вымогать. Ведь и мещанин, и купец тоже отличаются своей шляхетностью, а не только одни бояре! И почему это шляхетный шляхтич, когда у него нет наличных, тотчас забывает про свою шляхетность и бежит занимать к пейсатому ростовщику деньги!
И старший Иван, и младший Франтишек хорошо помнят, как радовался отец их Лукаш, когда король Александр всех ростовщиков из Великого княжества Литовского выгнал, как некогда Мономах из Киева. Выгнал, да, правда, ненадолго — вскорости вернул, так как самому понадобились деньги, а одолжить не у кого было. А уж как стал одалживать Жигимонт, то ничего подобного свет не видел! Не видели того, известное дело, воочию и ни Франтишек Скорина, ни брат его Иван, зато как отдавал свои долги король Жигимонт, об этом в Полоцке знал, пожалуй, каждый, кто имел хоть малейшее отношение к торговле. Знал и Иван Скорина. И когда Франтишек начал свое веселое причитание в духе жалованных грамот, то Иван тут же вспомнил обласканного Жигимонтом Рабичковича. А что за жалованные королем грамоты были у Рабичковича, это в Полоцке тоже знал, пожалуй, каждый, кто состоял при торговле, да и те, кто не был при торговле, а просто проявлял хоть иногда охоту к меду или к пиву, тоже знали. Самих же этих грамот, полученных Рабичковичем от Жигимонта, Иван, конечно, не читал, хоть был обучен русской грамоте, а грамоты Рабичкович получил на языке тогдашнего полоцкого поспольства. Содержание их, однако, Иван знал, как знал и то, что за птица сам Рабичкович и откуда. А милость королевская к Рабичковичу была действительно чрезвычайнейшей: и шляхетство получил он от Жигимонта, будучи принятым в стариннейший род Лелива, и подскарбничим Великого княжества Литовского стал в конце концов. Был бы Франтишек подскарбничим Великого княжества Литовского — чего б тогда ему на свете недостало?! Владыка Евфимий, кто действительный владыка — ты или подскарбничий?..
— С тебя, Франтишек, вполне хватило бы, — заверяет брата Иван, — если б корчмы полоцкие, медовые и пивные, как на три годика Рабичковичу, продал тебе наш наидобрейший Жигимонт. Да если б полоцкие соляной и восковой склады, как некогда Рабичковичу, тебе в аренду на пару годочков Жигимонт отдал!..
Однако не отдаст король Франтишеку ни соляной, ни восковой в аренду склад, не продаст ему король ни одной — ни медовой, ни пивной — полоцкой корчмы, ведь должен-то король деньги Рабичковичу, а не Скорине. Ведь не Скорина же, а Рабичкович отмерил сукна и отсчитал пенязей вавельским служкам многочисленным — жолнерам Жигимопта, им нанятым. Сукно — жолнерам[120], а королю — бархат да одамашек. И так на сукно, бархат и одамашек и все остальные королевские надобности взял Жигимонт ни много ни мало, а 5 тысяч коп, и 600 коп, и 30 коп и пятьдесят грошей. Было это, правда, уже довольно-таки давно — еще до королевы Боны. Однако ж и на позапрошлогоднюю встречу Боны тоже ведь не у Скорины занимал деньги Жигимонт, а вот-вот и еще займет, поскольку Бона ждет наследника. А потому и не до Литвы королю Жигимонту, не до виленцев пока что ему, не до полочан, хотя полочане тоже двойным королевским налогом на этот год обложены!
«А что если у какого-нибудь Рабичковича попросить денег на печатание книг?» — явилась как-то Франтишеку незатейливая мысль.
— Выгода Рабичковичу здесь какая? — только и спросил при этом Иван и добавил: — Не в корысти твое дело, а в радении!..
— В радении?.. — удивился даже Франтишек. Такого слова в Полоцке еще не было слышно. И слово это сильно понравилось подростку Роману — племяннику Франтишека.
— Радение, это же — хорошо, да? — спросил он у отца.
— Кому хорошо, сынок, а кому плохо, — неопределенно ответил старший брат Франтишека. А дядька Франтишек, улыбаясь и синими глазами и русыми усами, говорил:
— Хорошо это, Романка, хорошо!..
Хорошего здесь было, однако, мало, поскольку вот что произошло в один из последующих дней, когда Франтишек намерился посетить бернардинский костел.
...«Тут уж меня за чужеземца не примут», — думал Франтишек Скорина, идя с Пожарища в костел бернардинцев, на котором, Франтишек помнил еще с детства, красовались два слова — по-латыни: «Arcus Caeli». Да, это действительно так: некогда здесь, как будто в небо, поднимался он в чудное звучание, в таинственность и божественность, в трепетность латыни!.. И Франтишек не мог не быть благодарным учеником. Франтишек был благодарным учеником. Кроме того, и другие сантименты связаны у него с этим костелом, где молилась его мать. И вообще Франтишек помнил, как строился в Заполотье этот костел — к западу от довольно старинного княжеского замка, неподалеку от впадения Полоты в Двину, — деревянный, из смолистых бревен, от аромата которых аж дух перехватывало. Помнил Франтишек и какие волнения в Полоцке поднялись, когда огороды и клети церкви святого Петра передали бернардинцам — это осуждал даже его отец. Помнит и как расширялись земельные владения бернардинского монастыря перед самым уже его уходом в Краков — за счет земель богатейшего полоцкого мещанина Тишки Ворушинича. А он, малец, когда-то думал, что на всем белом свете есть только один Тишка — он, Франтишек. И, когда узнал, что проживает в Полоцке такой богатый мещанин, как Тишка Ворушинич, поначалу даже искренне закручинился. Теперь о Тишке Ворушиниче в Полоцке мало кто вспоминал. Зато бернардинский костел с монастырем вот они — у всех на глазах, и процветают, как некогда усадьба Тишки Ворушинича.
И было еще то, чего Франтишек сам не помнил...
Если действительно купеческий сын Лукаш Скорина взял себе в жены дочь из католической семьи, то сам уже этот факт многое сегодня проясняет нам и в судьбе старших Скориничей и в их характерах. Родив супругу первого сына, уже из одной любви и уважения к своему Лукашу молодая жена купца Скорины могла назвать первенца согласно мужниной православной традиции — Иваном.
Иное дело — младший сын. Он был моложе старшего едва ль не на добрый десяток лет. Иван умрет в 1529 году, и если он прожил хотя бы столько, сколько его брат, а именно 55 лет, то, значит, родился он где-то во второй половине 70-х годов XV столетия.
Мужчины средневековья нрава были крутого. Но, человек своего времени, Лукаш не мог не любить молодой жены своей, вовсе не взирая на различие вероисповеданий. Он вообще ведь был купцом, а для купца каждый человек — покупатель, и пусть он себе верит хоть в Перуна, хоть в дьявола, лишь бы только брал товар, лишь бы платил. И если исторической реальностью и впрямь был факт перехода православных и отца и матери Франтишека Скорины в католическую веру, притом одновременного их обращения, то на этот их выбор наверняка повлиял прежде всего купеческий дух Лукаша, его торговые сношения с католической Ригой, с ганзейскими купцами, с которыми, вполне могло показаться Лукашу, ему, уже как единоверцу, легче будет найти общий язык, а потому и торговля будет понаваристей.
Но вернемся в семью Лукаша Скорины, где предположительно он — православный, его жена — католичка.
Лукаш Скорина, как всякий купец, был в своем деле хватким, ушлым, разбитным. Тогдашнему купцу постоянно угрожал разбойник. Защищаясь от грабителей, купец и сам брал в руки нож, и тогда он мог уже не только обороняться, но и нападать. Как разбойники с ним, и сам он позволял себе порой обойтись со своим братом-купцом, поскольку брата в нем он менее всего видел, а больше воспринимал его как соперника, чьим добром при случае не грех и поживиться.